Чтение онлайн

Маришук внимательно дослушала обиженный шёпот и не возразила. Заговорённый? Что ж, очень даже может быть. Действительно ни царапин, ни ссадин. Маришук задумалась, откуда Янка такое знает, но вслух спросила другое:

– Тебя не хватится мужнина родня?

Янка шмыгнула носом.

– Я предупредила, что к тебе пойду. На племянников посмотреть.

– Отпустили? – хмыкнула Маришук.

– Да.

– А ты действительно хочешь посмотреть или так, для предлога?

– Ну за кого ты меня принимаешь? – Янка обиженно надула губы. Губы хороши, сочны, как вишня.

– Да ты глаза при встрече отворачивала!

– Так то из-за отца! Теперь он не может выгнать меня из дома…

Маришук встала и пошла в терем. Янка неуверенно последовала за ней. Младшая сестра с робостью оглядывала домашнее убранство. Терем новый, половицы не скрипят, резьба на стенах свежая, радостная, каждая комната размером со всю избу, в которой сёстры выросли… Маришук поняла, что Янка не успела оглядеть свой новый дом, как смогла прибежала к ней. Если Маришук жила в тереме, то Янка в настоящих палатах. Днесь она переоденется в шелка и парчу, и бедность станет воспоминанием из детства. Больше ей не ходить голодной и босой, но даже изменение к лучшему – изменение.

– Страшно? – поняла Маришук.

– Очень, – у Янки дрогнул голос.

– Ничего. Приходи, когда хочешь.

Маришук отвела сестру в свою горенку. Старший сын играл на полу, младший лежал в люльке. Янка ласково защебетала, первым делом устремляясь к люльке и уже с младенцем на руках наклоняясь погладить трёхлетнего. На её лицо выглянула нежная улыбка.

– Правда можно приходить?

– Правда, – улыбнулась Маришук.

*

Войско победителей вернулось, когда на берёзах начали желтеть листья. На рассвете поднялось летнее солнце, пришло бабье лето. Собиравшие в полях жито, всё в основном женщины и старшие дети, запоздало таскали в амбары высушенное сено. С огородов добирали овощи, заполняли погреба. Нога ни единого мунгита не попрала земли родного городища.

Маришук вышивала для мужа рубашку. Возгласы с улицы заставили её отложить работу. Она не кинулась со всех ног на улицу, как делали соседки. Вести летели быстро, от оратеев, от протозанщиков у острога. Значит, рать ещё идёт к городу по дороге между полями. Первым делом Маришук поднялась к своему столику, на котором хранила гребешки и украшения, взялась за кувшин, налила воды в начищенный таз, придирчиво осмотрела отражение, оправила причёску, надела серьги, повязала платок, убирая углы за спину, закрепила тот самый жемчужный кокошник. Подняла младшего сына на руки, старшего взяла за ладошку и только тогда ступила за порог.

Матери и жёны по большему счёту выбежали навстречу рати, заперев детей по домам. На Маришук косились неодобрительно. Голоса, в основном женские голоса, тревожно переговаривались, носы всхлипывали, глаза краснели. Маришук ступала гордо, смотрела прямо.

Самые нетерпеливые бежали к самому острогу. Маришук не собиралась тащить детей в такую даль, малы ещё… да и не дойдут. Не хватало ещё разминуться. Прошла до края бывшей купчей площади и осталась ждать. Янка держалась поблизости, зябко обнимая себя за плечи, беспокойно бродила кругами, порываясь броситься к острогу. Неподвижность Маришук останавливала её, с Маришук ей было не так одиноко, выносить ожидание последних мгновений в одиночку ей было невыносимо.

Первый всадник, выбивая пыль из-под копыт, пронёсся мимо. Спрыгнул с коня и оказался мужем Маришук, ужасно грязным, но совершенно невредимым. Спокойно улыбающаяся женщина передала ему детей и, потянувшись, поцеловала в губы у всех на виду. Всё равно никому до них сейчас нет дела.

Через минуту Янку подхватил её молодой муж. Она счастливо взвизгнула и вцепилась в него, покрывая поцелуями загорелые скулы. Судя по выражению лица молодого война, он думал лишь о том, чтобы поскорее уединиться с женой. Маришук так точно хотела остаться с мужем наедине.

Вои разошлись по домам, чтобы тихо предаться радости с семьями, не мешая горевать тем, к кому не вернулись сыновья, мужья и отцы. Маришук, не желая того, слышала плач и недобрые вести с улицы. Муж растапливал баню на заднем дворе. Удары чекана глушили невыносимые тягучие стенания. Город заплатил высокую цену за своё благополучие. Сгинул воевода Микула, которого Маришук помнила с детства здоровым, бородатым, никогда не хворающим. В ближний терем не вернулся отец, в одрину за теремом Маришук не вернулись оба сына. На улицах не слышно было ничего, кроме плача. Маришук закрыла ставни. Сердце билось взволнованно, сладко, мысли вились вокруг разгорячённого паром мужчины…

*

Через несколько дней после возвращения муж пошёл закупить муки на мельнице. Маришук вышла на крыльцо проводить его и увидела на бывшей купчей сидящую в пыли нищенку. Она держала на коленях двух малых детей, и ещё один стоял рядом. Муж спустился с крыльца и замер. Маришук с удивлением узнала свою былую подругу. Когда-то они все отвернулись от неё, подружки-сестрицы.

Муж подошёл к нищенке, тронул её за локоть. Женщина только ниже свесила голову. Она была в беспамятстве от голода. Маришук встретила взгляд мужа и поспешила к нему. Он велел забрать детей, а сам поднял их мать с земли и внёс в дом.

Маришук покормила детей и уложила на свою кровать. Ослабленные дети молчаливо остались лежать. Плохо дело, когда дети так вот лежат, как тряпичные куклы.

– Марфуша, – приговаривала Маришук, протирая лицо женщины смоченным в тёплой воде рушником. – Марфуша, Марфуша…

Маришук почувствовала, что если не добудится до неё сейчас, та может уже не очнуться.

– Марфуша!

Впалые глаза на исхудавшем лице открылись. Маришук внутренне выдохнула. Женщина не понимала, где находится, и не узнавала былую подругу, с которой, бывало, кружилась под руки на лугу. Похлопав глазами, она вдруг резко вскинулась – про детей вспомнила.

– Марфуша, – Маришук настойчиво усадила женщину на лавку. Это оказалось несложно, в Марфуше не осталось сил, всю еду она отдавала троим детям, сама в лучшем случае доедала объедки, а может и совсем не ела. Маришук налила в миску похлёбку и всунула нищенке в руки.

Во впалых глазницах тускло блеснули зрачки. Вспомнила. Узнала.

– Что смотришь? – фыркнула Маришук. – Дети накормлены, в моей горенке отдыхают.

Нищенка прижалась серыми губами к краю миски и отхлебнула с голодной жадностью. Её лоб изломили вертикальные морщины – она испытывала боль и унижение. Она крепко сжимала миску руками, словно грелась, но похлёбка уже не была горячей.

Марфуша опустила миску на колени.

– Не вернулся, – сказала она хрипло.

Маришук скованно кивнула. Уже сама поняла. Марфуша заплакала без слёз, громко и скрипуче выдыхая, серая тень былой красавицы.

*

Улёгся снег. Деревья стояли голые, обметённые вьялицей. Ставни в домах закрылись наглухо. Притихли птицы. Женщины сидели по домам у лучин, рукодельничали. Марфуша, не глядя, пряла в уголке шерсть, Маришук шила для подросшего старшего сына.

Зима выдалась морозной. Чувствовалось, что зимовье будет тяжким. Злился мороз, злились неугомонные хинови. Муж вновь собирался в поход. Марфуша тайком поглядывала на безмятежную Маришук.