Чтение онлайн

— Вы куда энто? — спросил он очумлённо.

— Надоть.

— А мене возьмети?

— Вали.

Так начинался день двадцать пятого ноября 1671 года под Астраханью. Солдаты выстраивались в ряды, держа лестницы над головами. Горцы стояли отдельно, плотной массой. На стенах никакого движения не было заметно. Ров давно ополз и обвалился, являя собой только видимость преграды. Около трёх тысяч солдат и четырёх тысяч горцев, подойдя ближе и приставив лестницы, стали карабкаться на стены. Каково же было их удивление, когда, забравшись наверх, они никого там не обнаружили. Горцы с воем бросились метаться по улицам, но и здесь никого не было. Разинцы сдавали город без боя. И лишь когда солдаты добежали до кремля, с его стен началась частая пальба из пушек. Повскакивавшие в стане стрельцы, увидя городские ворота открытыми и возле них солдат, кинулись в город, своим многолюдием смешав ряды и сорвав штурм Астраханского кремля. Стрельцы разбредались по городу, радостно горлопаня, как будто одержали большую победу. Князь Казбулат выехал навстречу боярину князю Милославскому, как будто это он взял город. Полковник Кэр был не против.

В городе стихийно разгорался праздник, хотя было непонятно, что люди празднуют. Пили горожане, пили стрельцы, пили казаки. Андрей как зачумлённый ходил по улицам, не понимая всего происходящего. Князь Казбулат схватил посланного разницами для переговоров есаула Федьку Шелудяку и напоил его вусмерть. К полудню из кремля побежали его защитники, а к вечеру его ворота оказались открыты. Весь город пьянствовал, не обращая ни на что внимания. Так через полгода после казни Разина окончилось восстание.

Зима навалилась на Москву сильными снегопадами. Огромные сугробы перегораживали улицы. Ночная стража более разгребала снег, чем смотрела за порядком. В Хамовниках деревянные домики утопали в сугробах по самые окна. Снег подчёркивал резные украшения крыш, наличников, ставен. Покатые крыши походили на горные склоны.

Алёна поглядывала в окно, кормила трёхлетнего сынишку кашей. На душе было пусто. Если раньше она видела Андрея хоть издалека — то в карауле возле Кремля, то в его лавке, теперь же он опять пропал из Москвы. Тоска всё сильнее заполняла сердце. Накормив сына, она отнесла уснувшего ребёнка соседке, а сама, надев подаренный Андреем заячий тулупчик и шапку, пошла в Китай-город «ко посольской избе».

Возле большого, нового, каменного, в два этажа дома было безлюдно. Стрелец, стоявший у высокого, в семнадцать ступенек, крыльца, ведущего на второй этаж, остановил её окриком:

— Чаво надоть?

— Дьяка Семёна Ерофеевича Алмазова.

— Да он тя и видеть не пожелает.

Семён Алмазов, с тех пор как Матвеев стал главой Посольского приказа, возвысился очень сильно. Он стал дьяком и правой рукой Матвеева в приказе, был взят в думу. Редкий дворянин теперь не раскланивался с ним при встрече. Алёна это знала, однако в дом к нему идти боялась, вдруг нарвёшься на Андрееву жену, поэтому пришла к посольской избе.

— Уж ты его, ясно соколика, помоли, уж больно он мене нужен.

Стрелец поднялся на крыльцо и закрыл за собой дверь. Алёна осталась стоять на улице. Солнечные лучи, отражаясь в снежинках, рождали в воображении новые узоры, которые она в ближайшее время выткет. Весть о её мастерстве дошла до царицы Натальи Кирилловны, и ей доверили ткать пелёнки для будущего царского ребёнка.

Семён Алмазов в накинутой на плечи бобровой шубе, ничего не понимая, вышел на крыльцо. Сзади него встал стрелец.

— Што тебе?

— Вы уж не обессудьте, Семён Ерофеевич, не поведати ли, аки здоровье братца вашего Андрея Ерофеевича?

— Ты уж не та ли блудливая жёнка из Хамовников, с коей Андрейка якшалси?

Алёна густо покраснела.

— Ну, ты совсема стыд потеряла! — неведомо чему улыбаясь, выпалил Семён.

Алёна молча развернулась и побрела от посольской избы.

— С нима усё упорядке, он во Астрахани, — крикнул Семён вдогонку.

Алёна брела по улице, ни о чём не думая. В душе была какая-то пустота, но вдруг в голову пришла грешная мысль. А ведь недалеко, на Балчуге, живёт ведунья Макриха. Люди говорят, она заговаривает, привораживает, отговаривает, отвораживает, снимает сглаз и даже заклятье кладёт. Может, она поможет, и боль и память об Андрее улетучится.

Алёна заспешила на Балчуг. Здесь снег ещё не разгребли до конца, и, когда нога проваливалась по колено, он заваливался в валенок. Избушка Макрихи стояла во дворе, сбоку от терема дворян Талубеевых, но вход имела с улицы. Заходя в избу, пришлось низко пригнуться да так и остаться. Притолока низкая, пол земляной. Посредине избы стол и лавка из неструганых досок. На лавке сидела сгорбленная старушка в коричневой юбке и душегрее.

— Прикрой дверь, шибко понизу тянет, — заскрипела она и, когда Алёна выполнила её просьбу, добавила: — Пошто, молодица, пожаловала?

— Я почитай с полгода уж вдовица.

— Аль плоть взыграла, сударушка, то дело жизненное, кого-никого приворожить к себе хошь?

— Да не то, я с им аще при муже миловалась, — тихо ответила Алёна, вся зардев.

— Так у чем дело, муж помре, он тебе и бросил?

— Неа, раньше. Из-за того и бросил, што я с мужем воспять жить стала.

— У тебе с собой ести его што-нибудь?

— Вот этот тулупчик и шапку он мене подарил.

Старуха резким движением сорвала шапку и бросила на стол. Из-за печи достала мису с каким-то мутным пойлом и поставила рядом. Затем, нагнувшись над мисой, стала что-то быстро и непонятно бормотать. Алёна со страхом смотрела на неё. Ведунья замолчала и посмотрела на Алёну:

— И привораживать не надо, сам маетси. Но, гордыни аж через край, он тебе не простит, аж не знаю, што подеять.

— Содей так, штоб я забыла его.

— Уж больно сильно в тебе засел. По-тёмному ворожити, можешь разуму лишитьси.

— Што же мене деять?

— Я на него заклятье наложу, штоб ни яка бабёнка ему полной измоты не несла, штоб только с тобою он её мог получити. А коль найдётси такая, што его воусю порадует, то он сам себе и накажет.

В каком-то забытье, ничего не понимая, Алёна сняла с руки серебряное кольцо и положила на стол. Ведунья вновь заворожила над мисой.

Светлая царица Наталья Кирилловна, которой только недавно минуло девятнадцать лет, сидела у цветного окошка. Её живот так вырос за последнее время, как будто она была на девятом, а не на пятом месяце. Тело её сильно потолстело, а лицо припухло, но царь, казалось, этого не замечал, он был так же ласков и приветлив с женой. Плод же, находящийся в её чреве, с тех пор как стал шевелиться, вытворял невесть что, от чего казалось, что её живот постоянно колышется. Наталья иногда даже боялась положить руки на него. Царь же, наоборот, прижимался ухом к её животу и радовался жизни, бьющейся в нём. Чем ближе становился ей Алексей, тем далее отдалялась его семья. В глазах сестёр и дочерей царя в его отсутствие читалась нескрываемая ненависть. Чем больше ей становилось одиноко, тем больше она скучала по своему «дяде» Артамону Сергеевичу Матвееву, в глазах которого всегда светилось тепло, радость встречи, любовь и участие к ней, и тот всё больше проводил времени с царём Алексеем и царицей Натальей, они даже как бы нуждались в нём. На Рождество Симеон Полоцкий зачитал «венчанной семье» свои вирши, в которых предрекал рождение у царицы сына, который в мудрости и величии поступков превзойдёт всех предыдущих государей Руси. Это было очень смело с его стороны, ибо многие понимали, если родится у царя сын, Полоцкий обретёт большой почёт, как первый, предрёкший рождение мальчика, а если родится дочь, впадёт в неминучую немилость. К тому же наследник престола царевич Фёдор, его ученик, как бы отодвигался неведомо куда.

Царь Алексей появился тихо и неожиданно сзади. Его голова опустилась на плечо, а густая борода упала на грудь Натальи.

— Лапушка моя, ты чаво пригорюнилась?

Наталья поморщилась, горестно вздыхая.

— Ну што ты усё вздыхаешь? — тихо произнёс Алексей, поймал руку Натальи и приложил к своей щеке.

— Боюсь я чавой-то, — ответила царица, гладя мужа по руке. Алексей медленно сполз на колени, на большой, покрытый узорами персидский ковёр рядом с женой, стал гладить её живот жадною и робкой рукой одновременно, будто пытался защитить её от страхов, от будущей боли при родах, от нелюбви к ней своих дочерей и сестёр, от наговоров, от всего, от всего...