Чтение онлайн

Неожиданно для всех семнадцатого февраля 1672 года, после завершения Великого поста, умер патриарх Иосафат Второй. Царевич Фёдор, придя на его соборование, близко стоял и смотрел в ставшее восковым лицо старика. Царевич привык к тому, что хоть мало-мальски близкие и чем-то связанные с ним люди уходят к Богу один за одним. К тупой боли в ногах он уже притерпелся, а боль в душе терзала его. Фёдор часто задумывался о своём тёзке, прадеде. Ближний боярин Фёдор Никитьевич Романов, насильно постриженный в монахи под именем Филарет, тоже окончил свои дни будучи патриархом. Он так рвался к царскому венцу и потом первые годы царствования Михаила правил от его имени. А вот ему — царевичу Фёдору — царский венец не был столь желанным.

Он не знал, чего здесь было больше: боязни за честь рода, за Русь под скипетром больного и слабого правителя или боязни за себя. Опираясь на посох, не дождавшись конца службы, он поспешил из храма. Боярин князь Воротынский, как всегда, последовал за ним.

Карета, поставленная на полозья, рванулась с места, и весь двор царевича — за ним.

Прибыв в Коломенское, где отец часто чудил, Фёдор неожиданно для всех в день погребения великого патриарха сам устроил весёлое развлечение, заставив весь двор стрелять по мишеням из русских и татарских луков, пистолей и пищалей. Царевич стрелял и сам, чаще из татарского лука. Но больше всего всех удивил окольничий, стольник Иван Иванович Ржевский, прибывший недавно с Белоозёрского воеводства, казалось, что он может стрелять из любого оружия и попадать в цель. Пули пробивали мишени, впиваясь в деревья, стряхивая снег. Кому-то из окольничих это понравилось, и стали стрелять по шишкам на ёлках, по веткам, по верхушкам деревьев.

Неожиданно ветер нанёс клубившиеся облака, затем появились тучи, всё потемнело, и повалил густой снег. Все гурьбой убрались в тёплый, протопленный терем, где от печей жар быстро растёкся по разомлевшим телам.

Царевич Фёдор, сидя во главе стола, прислушивался к спору Мишки Пронского и Петра Мещёрского, кто первый из них сбил шишку с самой высокой ели. Неожиданно для всех сидевший рядом с царевичем ближний боярин князь Воротынский громко произнёс, обращаясь к нему:

— Не должно православному царевичу творить веселье во время похорон патриарха.

В палате воцарилась зловещая тишина.

— Князюшка, милый, ведь я... — Царевич не договорил, поднялся и, опираясь на посох и сгорбившись, в сопровождении постельничего дядьки Ивана Хитрово удалился из палаты.

Окольничий Ржевский подошёл к боярину.

— Зря ты так, Иван Алексеевич, Федюшке-солнышку забытси хотелось, а ты его боль усю наружу вывернул. Ему и так с детства одна печаль. Раз от традиций, чинности и степенности и отойтить можно.

Двор царевича разбрёлся по отведённым палатам, осуждать Воротынского в открытую больше никто не посмел. Он был единственным во боярстве и к тому же родня царевича — сами разберутся.

Небольшая ватажка всадников, состоящая в основном из солдат и казаков, резво передвигалась по степи. Быстрота скачки почти не давала думать. Однако Андрей Алмазов всё посматривал на скачущего впереди раздобревшего татарина, который явился к нему в Астрахани и сказал, что какому-то Айзы-мурзе до него есть царёво «слово и дело». Если бы татарина не сопровождал русский мужик, Андрей, не доверявший татарам, не в жизнь бы не поехал по этому зову. Странно, но про его деда говорили, что он уважал степняков и даже гостил у некото рых, возвращаясь из Персии с товаром. Андрей не мог понять этого.

Впереди тёмной массой показался табун лошадей. Скачущий первым татарин издал радостно гортанный крик. От табуна отделился маленький старичок на маленькой лошадке, в потёртой лисьей шапке и такого же вида халате. Каково же было удивление Андрея, когда прискакавший за ним татарин, соскочив с лошади, с великим почтением раскланялся перед стариком.

— Ты тот Айзы-мурза, што послал за мной?

— Тот, но я ещё не знаю, тот ли ты человек, что нужен мне, — ответил старичок на чистом русском языке, как будто всю жизнь прожил на Руси, чем очень удивил Андрея. Он внимательно вгляделся в умные глаза старика.

— Што же, поедем, глянем твоих коней, заодно и поговорим.

Старичок медленно тронул вперёд на своей коняшке, и Андрей, поехавший рядом на пегом жеребце, сверху поглядывал на него с непонятной весёлостью. Но его спесь сразу слетела, как только они приблизились к табуну. За свою пускай и не очень долгую жизнь он впервые видел столь грациозных животных. Даже царёва конюшня не смогла бы потягаться в подборе таких великолепных иноходцев.

Он честно признался:

— Ну, мурза, мене по всю жизнью такой табун не собрать.

— Я рад, урус, что ты душой не кривишь. С одного жеребёнка начинал. Каждый конь как родной ребёнок.

Андрей хитро посмотрел на старика, что-то в обоих было такое, что сближало их.

— В энтом годе турки воевать нас собрались, можа, ты для их коней пестуешь?

Теперь старик внимательней посмотрел на Андрея.

— Коли ты то знаешь, то идём в юрту, большой разговор будет.

Разговор и вправду оказался большим и долгим. Айзы поведал о кочующем по степи Алим-бее, о башкирах, калмыках и астраханских татарах, которых тот хотел поднять против русских. Андрей в свою очередь рассказал всё, что слышал о войне в Болгарии, на Украине и Москве. Айзы иногда делал свои замечания, знание людей и жизни стариком было столь велико, что Андрей проникся к нему сильным уважением. Они обсудили многое. Кто бы знал, что этот разговор спасёт волжские степи от нового бунта и крови. Они вели беседу долго, почти до вечера и, когда всё обговорили, уставшие, будто весь день провели в седле, вышли из юрты.

— Одного не пойму, — тихо заговорил Айзы, направляясь к табуну, — коли царь обо всём знает, пошто не готовится к войне?

— Так то на Руси испокон веку, пока гром не грянет, мужик не перекреститси.

Айзы уже давно жил среди русских, но многого до сих пор не мог понять, некоторые вещи его просто раздражали. Не мог он понять и неделанного спокойствия Андрея.

Подойдя к табуну, мурза сам выбрал двух стригунков и двух жеребцов, как дань царю, на чьих землях он вскармливал этот табун. Он был ещё больше удивлён, узнав, что его четвёрка попадёт не к царю, а к наследнику царевичу.

Алексей Михайлович проснулся, когда на Москве били к заутрене. Сегодня он спал отдельно от жены. Царица была почти на сносях, и лекари-иноземцы запретили с ней спать.

В опочивальню вошли постельничий Полтев Фёдор с царевичем Фёдором и два ближних боярина: Богдан Хитрово и князь Иван Хованский. Оба в долгих, расшитых жемчугом парчовых кафтанах.

На нынешней день назначена большая дума. Царь, однако, решил надеть царские одежды лишь после завтрака, а пока приказал принести всё домашнее.

Постельничий Полтев натягивал вязаные носки на больные ноги царя, а Хитрово докладывал о дворцовых делах, когда неожиданно для всех князь Хованский повалился перед Алексеем Михайловичем на колени, биясь головой об пол:

— Ты прости, государь, холопа неразумного за содеянное.

— Брось, Иван, в чём аще дело?

— Да я усё о треглавом орле, государь, как о трёх главных титлах государя русского.

— О том всё ужо было говорено.

— А я у немчина, золотых дел мастера, для тебе на посмотр золотой скипетр заказал, коли окажетси не понраву, государь, мы его в слиток перельём.