Несчастное сознание в философии Гегеля
Шрифт:
Мы можем сопоставить эту идею, то, как она изложена на некоторых страницах Naturrecht и в начале Феноменологии: бесконечность сознания есть не что иное, как «абсолютное» беспокойство, которое характеризует движение. Благодаря тому, что она — это дифференциация того, что не является различным, что она представляет собой понятие бесконечности, она является самосознанием, но, можем мы добавить, самосознанием себя как другого. [117]
117
См. анализ того, что Гёшель называет «несчастным элементом науки», того, что Гегель называет несчастным колебанием души в сочинении, которое посвящено Гёшелю: Werke. T. XVII. Р. 117, 119.
Феноменология станет исследованием различных аспектов, которые приобретает сознание; и поскольку в каждом из этих аспектов имеется конфликт, то можно сказать, что в каждом из них мы обнаруживаем то несчастное сознание, которое, разумеется, более ясно проявляется в ту или иную эпоху, но которое в той или иной форме возобновляется во все эпохи жизни человечества.
Необходимо знать, что рациональное сознание может быть выражено лишь посредством серии незавершенных проявлений, посредством последовательности конфликтов и заблуждений, которые постоянно исправляются. Истина — это отрицание отрицания, говорил Гегель в своей диссертации 1801 года; и он развивает эту идею в системе 1802 года. Дело в том, что несчастное сознание в той мере, в какой оно является множеством последовательных состояний сознания, представляет собой необходимый элемент счастья сознания, бывшего тождественным в своей сущности самому движению диалектики.
Впрочем, Гегель мог найти, с одной стороны, у Фихте, с другой — у Шеллинга, элементы, которые направляли его мышление в эту сторону. [118] В Вере и Знании он устанавливает тождественность отрицания и безразличия. «Для нас, — говорит Шеллинг, — нет ни объективного, ни субъективного; и абсолютное рассматривается нами лишь как отрицание этих противоположностей и их абсолютное тождество». Но это тождество следовало преобразовать в отождествление, чтобы превратить безразличие в негативность, а абсолют Шеллинга — в абсолют Гегеля. Идея жертвы находилась в центре философии Шеллинга. Но из-за отсутствия идеи страдания, по крайней мере в первой философии Шеллинга, из-за отсутствия серьезности, боли, терпимости, работы негативного, божественная жертва у философа еще не имеет подлинно трагического характера. [119]
118
В этом отношении мышление Гегеля может рассматриваться как связанное с мышлением его предшественников. Более того, некоторые строки диссертации 1801 г. могли появиться как углубление кантовского исследования отрицательных величин. Страдание — это отрицание, но это не ничто. Существуют активные отрицания; и истина — это сама ложь в той мере, в какой она показывает себя как ничто.
Интерпретация МакТаггарта дает нам интеллектуализированного и «сглаженного» Гегеля. Он, насколько это возможно, уменьшил специфический характер момента негативности. Тем не менее он признал, что именно тогда, когда речь идет о преступлении, о наказании и примирении, или о смерти, необходимой для жизни, мы чувствуем подлинного Гегеля. Необходимо исследовать то, что можно назвать иерархией негативного у Гегеля, начиная с того негативного, которое является формальным безразличием и не содержит в себе ничего абсолютного, затем обращаясь к разделяющему отрицанию, производимому рассудком, и заканчивая силой негативности разума. Необходимо увидеть, как посредством деградации или продолжающейся градации можно перейти от одного из этих значений к другому, какими бы противоположными они ни казались в некоторых случаях.
Добавим, что такие разделения (второе негативное) являются необходимыми для негативности разума, для более высокой негативности; рефлексия необходима для разума прежде всего потому, что то, что есть негативного в ней, отрицается разумом, затем потому, что оно должно определенным образом существовать в разуме. Разумеется, можно сказать, что то, что мы можем назвать второй негативностью, является работой рассудка, но этот рассудок представляет собой нечто существенное для природы вещей; если у Бергсона, как и у Плотина имеется одновременный генезис материи и интеллекта, то можно сказать, что у Гегеля есть одновременный генезис негативности и интеллекта; или, скорее, они вдвоем образуют сам генезис вещей. Добавим также, что нет ничего чисто негативного (что само собой понятно, так как всякая стадия сознания одновременно и утверждается, и отрицается предыдущей); и что существует определенное смешение, определенная неразрешимость негативного и позитивного.
Разум, который движется от того отрицания, которое является индивидом, к тому отрицанию, которое представляет собой божество, есть единственная позитивная вещь, и именно потому, что он является абсолютной негативностью, то есть опосредствованием, бесконечностью, которая утверждается посредством своих отрицаний. И истинное божественное ему тождественно.
Для Гегеля негативность, свобода, субъективность, процесс восхождения (Aufhebung) были едины. Ложен не только nihil negativum, но еще, в противоположность чистому и простому утверждению, которое было бы дурным, конечным негативным, всякое истинное утверждение в той мере, в какой оно является отрицанием отрицания, представляет собой этап на пути к истинной бесконечности.
Существует определенное отрицание, например фихтеанское отрицание (или называемое фихтеанским), которое является разделением, которое представляет собой имитацию, подделку того рационального отрицания, посредством которого бесконечное уже не противопоставляется конечному, но охватывает его. Философия Фихте, как она предстает на первый взгляд, фиксирует в результате процесс отрицания; она переводит в терминах рассудка движение разума; с этой точки зрения она является уже не философией ложного становления, но философией ложного бытия, бытия как результата. Гегель, как мы заметили, уже предвидел, какое логическое значение должна приобрести идея становления, поскольку он пишет, что в ней соединяются бытие и небытие.
119
См. Предисловие к «Энциклопедии философских наук».
Начиная с периода Иены Гегель видит, что «трансценденции» принципа Шеллинга следует противопоставить идею имманенции, что пассивность Возвышенного (Aufgehobensein) следует заменить активностью Возвышения (Aufheben), [120] беспокойства, разрушающего реальности, которые оно в определеном смысле позволяет заменить. Идея негативности уже была теперь, с одной стороны, не идеей безоговорочного, пустого и абстрактного негативного, как безразличное, но идеей полноты движения, идеей определенного отношения и в то же самое время единства, и благодаря этому чем-то позитивным, чем-то таким, чем является сам абсолют, а с другой стороны, она должна была сближаться с идеей субъекта, другими словами, возвращать нас от Шеллинга к Фихте. Уже в этот момент Гегель соединил, согласно замечанию Эренберга, диалектическое движение Фихте и идею целостности Шеллинга и достиг, таким образом, идеи «истинного бесконечного». [121]
120
Идея, что негативность есть свойство самого Возвышения (Aufheben) обозначается в конце «Феноменологии».
121
Эренберг кратким, но весьма любопытным способом показал, как идеи Франкфурта утратили свою субъективную окраску и стали идеями Иены: можно сказать, что идея разорванного сознания согласно той линии развития, которой он последовал, становится идеей негативности. А «Феноменология» в целом, согласно замечаниям Эренберга, позволяющим вернуться к теории Ройса, — универсализацией сознательного отношения. С этого момента единство индивидуальности и универсальности, переход одной из этих идей в свою противоположность, отрицание ложной бесконечности, игра сил, это неравенство существенного и несущественного, которое разрешается в равенстве и в тождестве, в совпадении идей религиозного опосредствования, логического опосредствования и того, что можно назвать психологическим опосредствованием, необходимость, к которой нам еще предстоит вернуться, идеи Бога, который отделяется от самого себя, — все эти представления и формировались в разуме Гегеля.
Гегель должен был без удивления смотреть на эти старые размышления о парадоксах сознания и на эти новые размышления о теологии, нравственности, государстве, приноравливать их друг к другу и учитывать, что негативность, пружина страсти, оказывается также и пружиной логики.
В самом изучении систем Канта, Якоби и Фихте мышление познает себя «как бесконечность и как ту негативную сторону абсолюта, которая является чистым разрушением противоположности и конечного, но также и источником вечного движения, то есть конечного, конечного, которое является бесконечным, поскольку оно разрушает само себя — которое является как ничто, как чистая ночь бесконечности, где, как ее тайная основа, зарождается истина». Изучая три философских учения — Канта, Якоби и Фихте — и изучая отрицание, являющееся тем суждением, которое оно о них выносит, мышление познает само себя как единое с бытием. Его отрицание, следовательно, было иным аспектом того утверждения, которое явлется общим фундаментом философии Шеллинга и Гегеля и которое Гегель, между прочим, в тот момент излагает в терминах Шеллинга, когда пишет: «чистое или бесконечное представление как фундамент Ничто, в которое погружается всякое бытие». [122]
122
О применении идеи негативности в области фактов см.: «Философию истории».
Но безразличие Шеллинга, абсолют, рассматриваемый как отрицание субъективного и объективного, заменяется движением негативности, негативности, которая стремится соединить конечное с бесконечным, субъективное с объективным. Тем самым достигается аспект бесконечности, негативное значение самого абсолюта.
На смену идеалу Должного (Sollen) приходит конкретный идеал Восхождения (Aufheben). Существует две бесконечности: Восхождение позволяет нам предвидеть конкретную бесконечность, в противоположность абстрактному абсолюту фихтеанцев. [123]
123
Шеллинг объединяет также и идеи идеальности и движения.
Существует активная негативность, негативность творческая. Идея негативности — это аспект самой идеи свободы. Благодаря негативному совершается то, что Гегель называет «освобождением конечного». Благодаря негативности мир меняется; благодаря ей он очищается; благодаря ей он справедлив. И именно посредством возвращения негативности к себе самой, посредством ее рефлексии в саму себя идея разума становится законченной. Как раз негативность и создает из разума истинный абсолют.
Необходима действительная абсолютная реальность, писал Гегель в Вере и Разуме, реальность, лишенная двойственности; но необходима также и лишенная двойственности негативность, бесконечность, ничто. Это и есть разрушительный аспект разума.
Эта негативность будет как идеальностью природы, так и идеальностью Бога; и то и другое находится в становлении в то же самое время, когда существует. Исчезновение «этого» и «теперь» происходит как в природе, так и внутри нас; диалектика как объективна, так и субъективна, движение и есть диалектика; идеальность благодаря тому, что она является диалектичной, представляет собой движение; то есть, уже природа является разумом. Как говорит Гете о своем Фаусте, природа постоянно работает; и именно для этого она, как и Фауст, освобождается. [124]
124
Гегель использует вначале слово auf heben в простом значении упразднения. Тем не менее однажды возникает новое значение этого слова: «Рассудок противоречит ощущению; ощущение противоречит рассудку; что касается воображения, в котором и то и другое существует, и то и другое упраздняется», то он пишет: «Наполненное и в то же время упраздненное для себя». Теперь слово приобретает свой законченный смысл, законченный и двусмысленный. Он приходит к этому смыслу, наблюдая, как рефлексия в то же самое время, когда она отрицает всякое ограниченное бытие, приближает его к абсолюту и сообщает ему устойчивость и плотность как раз в самом этом акте; приходит, видя, как разум упраздняет два мира, мир субъекта и мир объекта, и тем самым их объединяет; но объединяя их, он, следовательно, их и утверждает, поскольку они утверждаются в абсолюте. «Ни одна вещь не существует для себя только в той мере, в какой она полагается в абсолюте, то есть как тождество». Между абсолютом и видимостью будет тогда иное отношение, нежели отношения отрицания. Над принципом противоречия, который говорит нам, что рассудок должен всегда оставаться рассудком, теперь открывается идея, которая показывает нам, что вещь может быть одновременно и разрушена, и сохранена. Теперь Гегель сближает слово auf heben (упразднять) со словами, которые означают: сохранять (in sich schliessen, in sich fassen, setzen), или возвышать (erheben сближается с aufheben). То же самое и erhaben, heraus heben, или поддерживать (bestehen). См. также выражение «als aufgehoben gesetzt» (полагать как упразднять) в «Первой системе». Постепенно это слово начинает обозначать то, что Гегель в «Nalurrecht» назвал сохранением того, что упраздняется. Образ , образ возвышения Христа одесную Бога, уточняет идею. Кроме того, это еще и представление о знаке, сохраняющемся внутри гармонии целого.
Таким образом, существует идеальное, внутренне свойственное природе, так же как существует и реальность, внутренне свойственная духу. И Шеллинг понимал это. Вершина разума, поступательное движение материи к бесконечности являются лишь противоположными границами одного и того же процесса сжатия и расширения, понимаемого в духе Бруно.
И время — это и есть та существенная идеальность, которая находится в самой природе; это отрицание всякой определенной идеи в той мере, в какой эта последняя является особым, отдельным утверждением; благодаря этому можно сказать, что оно является универсальным утверждением. Как пишет Шиллер: «То, что должно бессмертно жить в песне, в жизни должно погибнуть». И Гете: «Так как все должно разрушиться до ничто — если оно должно сохраниться в бытии».
Мы движемся к истинному воспоминанию, которое является переносом вовнутрь движения времени, и в этом смысле двойной идеальностью.
Но отрицание играет еще и другую роль в мышлении Гегеля: если верно утверждение, что идея отрицает саму себя, то верно также и добавление, что именно посредством своего отрицания она себя осознает; так и чувство утраты жизни является сознанием, наслаждением жизнью. Мы возвращаемся к идее, что посредством отрицания отрицания достигается истина; утратив жизнь, мы ее завоевываем. Истинное понятие есть отрицание отрицания; и дух, вышедший из самого себя, возвращается к себе.
После того как мы рассмотрели идеи опосредствования и негативности, необходимо сказать несколько слов об идее разделения. Рассматривая ее, мы легко увидим, как Гегель в своих высказываниях, имплицитно присутствующих в его ранней философии, в каком-то отношении уходит вперед от позднего Шеллинга, по меньшей мере Шеллинга Философии и религиии [125] мы увидим также, что если для Гегеля Бог создает себя в ходе самой эволюции в то же самое время, когда, если можно так сказать, он порождает целую вечность в области вневременного, то следует, возможно, добавить, что это творение объяснимо лишь потому, что в изначальный момент эволюции Бог разрушает, разрывает сам себя. Существовал акт — одновременно и первоначального космического греха, и божественной жертвы, божественного суда, — посредством которого Бог разделяется сам в себе. Это сотворение сына и в то же время создание мира, [126] и, возможно, именно этот божественный акт отражается на низшем уровне, когда через потоп природа насильственно разделяется с человеком. Именно его отзвук мы встретим в области нравственности, когда увидим, как индивид через насильственный выход из единичности жизни, через разделение с жизнью сам творит свою судьбу.
125
См.: «Философия и религия» (1804). Отметим значение, сообщаемое идее разделения с самим собой, и идеи возможности у Шеллинга так же, как, между прочим, и у Фихте (в «Наставлении», в «Anweisung»). Сам Шеллинг отмечал данное сходство. Отметим, что Гегель критикует концепцию падения у Шеллинга.
126
Для Гегеля два творения тождественны. Более того, Гегель стремится сблизить идею творения с идеей греха, достигая таким образом смелого отождествления греха и спасения.