Чтение онлайн

Возможно, мы вновь обнаруживаем это лежащее в глубинах разума у Гегеля сравнение, когда говорим, что Ева рождена путем разделения Адама, но их союз рождает ребенка, зерно бессмертия.

Каждый из двух методов, которые мы пытаемся выявить, метод антитезиса, метод синтеза, должен, если взять их по отдельности, привести Гегеля к «бесконечному прогрессу», к фихтеанскому или, если можно так сказать, ницшеанскому должному (Sollen). Но если он смешивает их, если он соединяет их в идее возвращения к непосредственному, последовательные синтезы оказываются тогда этапами, на которых всякий раз замедляется движение духа вплоть до того, что в окончательном замедлении, которое, рассматриваемое с другой точки зрения, также является моментом жизни и крайне быстротечным, дух останавливается в своем абсолютном покое, который есть абсолютное движение.

Чтобы дойти до реальности, философия Гегеля проходит через сомнение, которое не знает само себя как методическое, которое охватывает душу без того, чтобы последняя, как у Декарта, имела твердое намерение ощущать себя в плену у сомнения с тем, чтобы из него выбраться. Но разум выйдет из противоречий скептицизма, из безрассудства несчастного сознания, как cogito выходит из картезианского сомнения.

На самом деле мы ближе к Паскалю или к Ницше, чем к Декарту. Разве не преобразует Паскаль, по крайней мере в рамках одного из самых блестящих положений своего мышления, идею бесконечности в ту бесконечность, которую он заставляет нас почувствовать в своем знаменитом пари? Речь идет уже не только о Боге, который был бы тем непостижимым пространством, которое пытаются постичь, но сама наша собственная жизнь оказывается непостижимым пространством, в которое мы все погружены.

На самом деле тот всеобщий метод, который Гегель рассматривает в Феноменологии, относится не к философии, а к способу существования, жизни; или, скорее, философия и жизнь не отделяются друг от друга. Дело в том, что противоположность мышления и бытия, противоположность существенного и несущественного проецируется не на какую-то абстрактную плоскость, но, наоборот, исследуется так, как она переживается, воспринимается человечеством. С другой стороны, закон последовательности философских систем имеет нечто общее, так что логика на страницах Феноменологии [9] присутствует в зародыше так же, как и философия истории или история философии. Каждый из моментов сознания исчезает и в определенном смысле сохраняется в том последующем моменте, который он порождает.

Гегель наблюдает за опытом, за переживаниями, которые испытывает сознание в ходе своих поисков истины. Непосредственно Феноменология является не логикой, а констатацией определенной последовательности феноменов; даже если встать на точку зрения неизменного, то когда его изучают феноменологически, факты, события обнаруживаются, происходят, случаются в природе.

В то же самое время Гегель пытается обнаружить в Феноменологии категории практической жизни: благо, признание блага, жертвоприношение. И можно установить аналогии между этими категориями практической жизни и другими. Не является ли благо в каком-то отношении эквивалентом причинности главным образом тогда, когда речь идет об отношениях между причиной, понимаемой как бесконечная, и конечным следствием? Не является ли признание осознанием следствия именно как следствия? А взаимная благодарность — действием и реакцией? Наконец, идея понятия и идея богатства имеют между собой много сходного.

Если верно, что проблема Ницше заключалась в том, чтобы самое глубокое отчаяние превратить в самую непобедимую надежду, то можно сказать, что проблема Ницше и проблема Гегеля — это одна и та же проблема.

Но вместо того чтобы, как Ницше и как Паскаль, увидеть в методе противоречия некий анти — рационализм, он попытался выразить при помощи этого метода саму теорию разума; он не использует методы мышления как апологию, он не берет их в качестве моментов, через которые проходит субъективная жизнь его духа, он пытается превратить их в моменты жизни духа вообще.

Его цели никогда не были чисто спекулятивными, или, скорее, если и были, то потому что спекуляция приносит самую высокую радость, позволяет нам заполнить пустоту, пустоту абстракции, которая разделяет разум как реальность разума в качестве духа, согласно выражению из предисловия к Философии права, и обеспечить тем самым удовлетворение действительного разума, так как начало как философии, так и религии — это не столько удивление, сколько неудовлетворенность и разорванное сознание. Это вполне естественно, если в качестве объекта исследования необходимо взять не абстрактного человека, но человека, определенного своей средой, своими обстоятельствами, человека не только разумного, но наделенного сердцем, и, отталкиваясь от него, подняться до разума, более близкого сердцу, чем холодный рассудок.

Теперь понятно значение, которое приобретает идея несчастного сознания: с одной стороны, эта идея является подтверждением того факта, что от одного утверждения разум движется к тому, которое противоречит предшествующему. «Это (исчезновение моментов сознания друг в друге) и есть тот обмен, который постоянно примиряет несчастное сознание с самим собой»; с другой стороны, это та стадия, которую вечно должен побеждать разум, чтобы переходить к более счастливому сознанию. Принцип антитезиса необходим для восхождения к синтезу, а синтез и есть счастье; чтобы достичь этого счастья, необходимо пройти через несчастье. Обе идеи в другой форме соединяются в идее негативности.

Таким образом, Гегель переносит на философский уровень иронию в том виде, в каком она будет выражена в творчестве Шлегеля, и откровение Новалиса в глубинах воображения. Более того, мы считаем тождественными стремление к постоянному противоречию первого и стремление к самоуглублению второго. Благодаря философии Шеллинга, используя ее и затем преодолевая, Гегель мог приблизиться к цели, которую он перед собой ставил. Для нас эта цель заключается в следующем: достичь классического романтизма — романтического классицизма и вывести, как попытался это сделать другими средствами Гельдерлин, из самого глубокого несчастного сознания самое высокое счастье.

Чтобы понять, как формировалось гегелевское мышление, мы должны сначала проследить различные мотивы, различные темы, которые смешиваются друг с другом в разуме юного теолога: желание единства, чувство разрыва, которые не могут быть отделены друг от друга; так как это желание допускает такой разрыв, а чувство разлада, разъединения свидетельствует об этом желании. Если мы глубоко переживаем один из этих мотивов, то видим, как вскоре он меняется, как он сразу же преобразуется в другой: следовательно, идеи счастья и несчастья тесно друг с другом связаны; и только после того как мы ощутим это единство, мы сможем увидеть, как Гегель прослеживает в истории увеличение несчастья, а в последний момент, в самые тревожные периоды, в самой темной ночи угадывает предзнаменования рассвета.

Нам необходимо будет исследовать, как, преодолевая Шлейермахера, к которому он вначале весьма близок, соединяясь в мышлении с Гельдерлином И в то же время оказывая на него иногда влияние, он раскрывает сущность разделяемого с ним трагического видения в идее того несчастья, которое испытывают христианство и романтизм. Романтическое повествование о несчастном сознании приведет нас к тайнам теологии. Приведет после того, как мы в общих чертах проследим историю несчастного сознания, начиная с иудаизма и заканчивая современной философией. Гегель сможет найти ту дверь, которая открывает главную загадку истории.

Гегель в своих теологических сочинениях не кажется на первый взгляд сильно отличающимся от Шлейермахера. Романтизм часто украшает себя мелочным квиетизмом. А иногда в нем слышится и тональность Люцинды Шлегеля, но в большей степени религиозная, которая не столь профанным способом приспосабливается к «изменчивости любви». [10] Религия оказывается в таком случае видом невинности, «гением невинности», как говорит он в поэме, озаглавленной Элевсин, голосом неиспорченного чувства, веселой наукой. Он хочет видеть ее народной, субъективной и наивной. Он пишет, предваряя свою теологию интонациями, напоминающими одновременно легкость Виланда, эллинистическое чувство Гердера, Винкельмана и Шиллера, мудрость Лессинга и тоску (Sehnsucht) романтиков: «За далью прошлого сияет в душе чувство человеческой красоты, образ народного гения, сына счастья, свободы, потомка прекрасной фантазии». И этого потомка прекрасной фантазии мы видим «увенчанным короной из роз, в окружении граций, олицетворяющих собой необходимые связи». Гегель воспевает серьезность игры, дружбу и любовь, Эрос, украшенный сердечным очарованием и самыми нежными мечтами, «верой в свое счастье». Он говорит о мягком огне, о спокойном сиянии истинной мудрости, которой не могут достичь умозаключение и Просвещение. Мудрость — это не наука.