Чтение онлайн

Кстати, я возвратился к работе с «хорошими знакомыми», Из Москвы приехала Анна Борисовна, с мужем у нее не сложилось, а я с удивлением смотрел на нее и думал, что же я мог любить в этой помятой бабе под сорок лет, и когда — каких-то пять или шесть недель назад, в тот бурный август девяносто первого! Я снова стал бывать у нее за деньги, нашлись и еще желающие, знакомые Ильнары и Анны Борисовны, так что скоро я жил вполне прилично. Посетили даже мысли об образовании, напетые Генычем, который сам оказался физиком с университетским образованием. Он шутил, что это образование прекрасно ему пригодилось: может вычислить коэффициент трения члена о стенки влагалища в двух случаях (случках) — с презером и без. Расклад, говорил он, в любом случае в пользу секса без резинок. Так вот об образовании: я купил себе школьный аттестат через знакомого одной моей клиентки, работавшей в районо, а через год практически безо всяких проблем поступил в институт. Я видел, как парилась несчастная абитура, как сновали их мамаши со шпорами и цветочками, как взмыленные папаши гоняли по коридорам, а все эти благополучные недомерки, мои ровесники, пыхтели от усердия, разучивая вступительную белиберду. Во мне рвотным спазмом перекатывалось тяжелое презрение.

Было только несколько таких же загодя уверенных в своем поступлении, как я: они приехали на машинах своих родственничков, наглые, уверенные в своем будущем. Этих я не презирал. Я их ненавидел. Я знал, что к папаше какого-нибудь из этих чад я возил своих бригадных, что этот важный папаша, просиживая штаны в кабинете, снисходительно трахал Олесю, или Свету, или Катю, или одну из многих им подобных в городе Саратове. И в эти моменты я не жалел, что жизнь распорядилась мной так жестоко и круто. Не знаю, наверно, при всех моих пороках во втором поколении, при всей моей продажной жизни, в мерзости своей мне все равно было далеко до этих новых хозяев жизни. Я чувствовал, что главная угроза мне и тем, кто мне доверился, — это вовсе не тупые гопы Костик и Кирюха, это даже не бандит старой формации Колька Голик. Главная опасность — вот они, эти сытые сыночки, дети преуспевающих и все более поднимающихся родителей. Мир скатывается в их руки, как яблоко, сорвавшееся с ветки, как что-то само собой разумеющееся. И нет иного закона, кроме их закона. Это резвится она — «золотая молодежь», эта юная поросль, которая несколькими годами позже взойдет, как посевы из зубов дракона в древнегреческой легенде, и подомнет под себя Россию. Нет, я не строю сейчас из себя патриота, сидя здесь, в Париже. Ничуть не бывало. Я тоже, прямо скажем, не цвет нации. Но я хоть не мню себя хозяином жизни и не считаю, что все остальные созданы для моего благополучия. Если бы такому «золотому мальчику» приснился кошмарный сон, что он сутенер и вписался в «прием», то он даже во сне позорно сбежал бы, потому что больше всего на свете трясется за себя и за сохранность своей шкуры.

Ну хватит рассуждений. Теперь — о Кате.

Катю Павлову я встретил в девяносто третьем. К тому времени «Виола» развернулась в довольно кругую фирму, у нее появилась своя «крыша», которой раньше как-то не наблюдалось: брезговали братки проститутскими деньгами. А потом сообразили, что деньги остаются деньгами, неважно, от кого они достались, и подмяли под себя и эскорт-фирмы. «Виолу» крышевал, как это ни смешно, Котел. Тот самый, что так брезгливо разглагольствовал о моей матери и обо мне самом. Дескать, я «блядская масть». Хотя, быть может, он сам об этом и не знал, конкретно с фирмой дело имел некто Хомяк, один из его бригадиров, что ли. Это его настоящая фамилия была, а не погоняло. Хомяк, между прочим, тоже присутствовал на том памятном разговоре в бандитской конторе, когда меня обласкали «чмом» и «гнидой». Тот самый, что смахивал на жирного китайца.

Эту Катю я, честно говоря, видел и раньше. Она рассекала с Костиком-Мефодием, которого я уже однажды проучил. Он называл ее своей телкой. Ревновал. Всех от нее отваживал, кажется. Катька, конечно, девочка ничего была тогда, но все-таки я ничем не выделял ее из всей этой малолетней шантрапы, увивавшейся вокруг крутых парней типа этого Костика. Казалась она абсолютно безмозглым созданием, и если и было у нее что-то выдающееся, так это бюст. Выдавался он, потому что ходила она как-то подчеркнуто прямо, развернув плечи, хотя ничего особенного там у нее под лифчиком я — опытным уже глазом — не наблюдал. Сиськи как сиськи.

А потом я узнал, что Катьку эту в нашу фирму ткнули. При-фонарел немного, потому что совершенно точно знал: Костик, ее урод, имел выход на «крышу», на Хомяка. Знал его лично. И мне, откровенно говоря, не очень понятно было, что боец свою телку толкнул на панель. Вроде у них все гладко до того было, хотя откуда мне знать… Но Геныч слил мне, что ее на панель определил Хомяк, причем если каждая виоловская девчонка получала треть наработанной ею на заказе суммы, то этой, Катьке, не полагалось ничего. Все шло «крыше». Оказывается, она в больнице отвлекла врача, который сидел в реанимационной палате с Котлом. Проще говоря, трахнула его, этого дохтура. У нее какой-то бзик был на этой почве, она же чуть ли не в психушке валялась, в стационаре. Колесами траванулась. Котел кони двинул из-за отсутствия присмотра, врача того бедного нашинковали в мелкую капусту хомяковские отморозки, а Катьку вот в «Виолу» определили.

Я познакомился с ней в первый же день. «Отдегустировал». Ильнара, зная, как я на этом деле навострился, просила меня инструктировать девчонок, которых она — по внешности ли, еще по каким-то там своим наметкам — определяла в элитную группу, которая обслуживала только лучших клиентов и в сауны и, боже упаси, на магистрали никогда не направлялась. Вот Катьку ткнули в эту группу, а меня попросили заняться с ней по полной программе. Все виды секса, семь основных поз, нюансы там всякие похабные. Понравилась она мне — пластичная девочка, фигура хорошая, но глаза напуганы, темные-темные, влажные. Я в зоопарке такие глаза у печальных оленей видел, вывезенных из тундры и загнивающих тут, в этом каменном мешке города.

Она почему-то посчитала меня геем. Потом она говорила, что я так странно себя вел. А что странного — произвел с ней обычный трах, только не так, как, вероятно, ее Костик… он ее, надо думать, собирал в кучку, бросал на кровать, ставил раком да жучил на полную. Катя потом мне говорила, что я двигался слишком нежно, чтобы быть мужчиной нормальной ориентации. Она думала, что нормальный мужик — это обычно грубая и тупая скотина. А я ей зачем-то завернул про французских символистов что-то. Я об этих французских символистах знаю примерно столько же, сколько Василиса-диетчица о биноме Ньютона, просто на язык попало: одна из моих «хороших знакомых» приехала из Франции, сыпала всякой грассирующей белибердой.

Я сначала не понимал, что меня к Катьке тянуло, а потом понял: напоминает она мне. Алку напоминает, матушку мою, сбежавшую с каким-то грузином. Ведь она меня примерно в том же возрасте родила, в каком Катьку ткнули в «Виолу». Даже судьба в чем-то у них схожей оказалась, только Катьку я сам загубил, а Алка подталкивала к трясине, к омуту, к гибели — mci ш. Да что выть на луну? Это я сейчас могу сентиментальничать и махать руками после драки. А тогда если во мне и было какое то сочувствие, теплота настоящая к Кате, так я старательно это скрывал, в том числе и от самого себя — из глупого гонора ли, из-за созданного уже циник-имиджа… не знаю. Самые теплые слова, которые я ей тогда говорил, были советы, как обслужит! клиента, чтобы не было больно и противно. Нет, не по известной схеме: «Расслабиться и получить удовольствие». Ничуть. Наоборот даже. Я говорил ей про то, что клиента нужно считать быдлом. Недочеловеком. Не человеком вовсе. Дескать, если тебя станет трахать обезьяна, ты же на нее, на тварь бессловесную, не станешь обижаться, и если обезьяна заведомо сильнее тебя, так ты не станешь рыпаться, а просто позволишь зверские ее обезьяньи инстинкты утолить. Черт с ней, гориллой! Вот так же и с клиентом: клиент считает тебя сукой, дыркой, давал-кой — а ты считай его тем же! Считай его глупцом: трави байки про свою несчастную жизнь, чтобы он как можно больше тебя слушал, а время шло, и он заказывал еще час или два. Считай импотентом: вытряси из него все его жалкие половые амбиции, чтобы он по полу ползал, чтобы у него ничего не стояло, чтобы у него даже зрачки на тебя подняться не могли!

После этого мы год были вместе. Если так можно сказать — вместе, когда у меня пять или шесть клиенток, и у нее — уроды из администрации и всякие разные спонсоры. Ее сутером был Геныч, но я — по старой памяти — время от времени подменял его. Особенно если нужно было везти Катю Павлову. Правда, и конторе ее не Катей звали, Катя там уже была. Не помню, то ли Ксюшей она стала, то ли Сашей. Вот я и возил эту Ксюшу-Сашу к разноликой клиентуре, сначала спокойно возил, а мало-помалу был уже готов убить всех этих жирных сволочей, которые голосом, жирррррно разъезжающимся, как их брюхо по брючному ремню, как жирррное пятно на белой ткани, вещали:

— Ну ты типа Ксюша. Очень хорошо, Ксюша. Ну, стало быть, ты для начала язычком, ротиком поработай, а потом тово… давай я лягу, а ты на меня, а то я закусил только что, знаешь…

Я пару раз возил ее на «крышу». Точнее, на «крышу» ездили, «субботники» мотали, менее дорогие проститутки, — грубое бычье из простых бойцов могло Катю-Ксюшу и попортить конкретно. А Катя ездила к бригадиру. К Хомяку. Он потом поднялся, из бригадиров наверх взлетел, но Катю я все равно к нему возил. Тем более что он ей хорошо платить стал, даже с собой пару раз в круизы брал. Меня, кстати, тоже приглашал: я его потуги на «би» давно подметил, он еще в Москву не переселился и «голубизну» свою от братвы конкретно шифровал.

Хомяк, сука, гондонами не пользовался, так что Катька от него залетела быстро. Плакала, говорила, что рожать от такого козла не хочет, да и не дадут ей рожать, такой свеженькой, молоденькой и малопользованной. Но если сделает аборт, то у нее по женской части что-то так устроено, что после единственного аборта больше родить не сможет. А потом мы с ней в кабаке тяпнули и решили, что, наверно, так и надо: знал я одну такую девочку, которой в пятнадцать лет нужно было аборт делать, а не рожать — и никогда потом не рожать.