Чтение онлайн

Ночевал я в больнице, на уголке. А уже под утро вышел врач и сказал мне, что у Катьки выкидыш и она без сознания. Я уже и сам практически без сознания был, трясло меня, как же — человека, можно сказать, собственными руками убил, к тому же не спал и не ел я ничего уже много часов плюс отходняк Я же «геру» пивцом по дури лакирнул, а кто знает, тот мне не позавидует: выпить пива поверх «геры» — это все равно что сильное рвотное принять. Так что выворотило меня в больничном туалете до кишок, до желчи и спазмов в желудке. А когда наутро узнал, что Катьку — в стационар, то пошел домой, где и наткнулся на соседа Витьку-токаря. Он и сказал, что ко мне братва наведывалась рано утром.

У меня ноги подкосились. Все-таки наследил или срисовали меня как-то! Срисовали!! Черт! Если меня срисовали, так и Катьку наверняка, а она в больнице! Ее же там могут разыскать без особого труда, и если они уверены, что она с Мефодиевой мокрухой в подвязке, то все — замочат! Я хотел было бежать обратно, но у меня прямо на лестничной клетке ноги подкосились, и я понял, что идти не могу. Слабость кошмарная, Витька-токарь меня в квартиру мою втолкнул, на диванчик уложил и ушел, дверью хлопнул.

И я вырубился. Как закрыл глаза, так и провалился в какое-то дурно пахнущее варево без дна и покрышки, с багровыми кругами перед глазами.

А когда открыл глаза, первое, что я увидел, это ментовскую фуражку, любопытствующий рыбий взгляд, и слова услышал — дежурные, леденящие, ментовские:

— Светлов Роман — это вы будете, не так ли?

Тот, кто наивно полагает, что ряды Российской армии в половом вопросе представляют собой исключительно набор онанистов, разбитых на взводы, роты и батальоны, как бараны на отары, — так это напрасно. И кто думает, что в армии неуставное половое влечение под бромчиком и ударным рукоблудием в сортире на фото сисястой шлюшки конвульсирует и никак не хочет умирать, а в голове кружатся скромные прелести оставшейся на гражданке гражданки, девчонки с соседнего двора, — так это все не так и совсем по-другому. Проблема с женским полом в армии вполне решаема, и в этом смысле чрезвычайно напоминает ту же проблему среди штатских. Пример?

Да пожалуйста! Человек, срочно захотевший общения с женским полом, желающий форсировать события до постельной фазы, минуя всякие там букетно-конфетные стадии, звонит в эскорт-фирму. Может, ему бабы не дают, может, времени мало или еще что. Но нет у него под рукой и прочими органами бабы. Ну нет! И в армии та же проблема, но если у условного гражданина, которому никто не дает, женщины под окном ходят, то у солдата перед глазами разве что взводный маячит. А женщин нет! Как нет и возможности снять девочку. Ну не предусмотрено их в казарме по уставу — ни девочек, ни возможностей соответствующих! И все по отработанной схеме: «Опять весна, опять грачи, опять не даст, опять дрочи». А я вот эту схему в армии обошел. Как, думаю, и многие научились делать это.

Но обо всем по порядку. Какая армия, можно задаться вопросом, если тюрьма за мокруху по тебе плачет? Если открываешь глаза и вполне закономерно видишь перед собой пару ментов с рожами особого назначения и соответствующими намерениями? А вот так. Оказывается, они пришли за мной совсем по другому поводу. Не из-за убийства Костика-Мефодия. За Мефодия они, наверно, спасибо бы сказали, если неофициально.

А пожаловали они ко мне совсем по другому поводу: оказывается, я уже почти целый год числился в злостных уклонистах. Мне присылали из военкомата повестки с приказанием явиться на комиссию, а я старательно этого не делал. Честно говоря, я ни одной повестки в глаза не видел, а о военкомате не беспокоился, потому как мне еще и восемнадцати-то не было. Но у них, у военкоматных крыс, как потом выяснилось, возникла путаница в бумагах, вот и начали меня призывать, начиная с семнадцати вместо положенных — с восемнадцати. В институте же, где я учился, и намека на военную кафедру не было. Да это и неважно: прижми меня с армией, я тут же купил бы себе отмазку. Без проблем.

Но сейчас было совсем другое дело. Меня искали братки, Не иначе — мефодиевские.

Мне срочно нужно было уматывать из Саратова. И тут повестка пришлась как нельзя кстати. По крайней мере, я тогда так это с перепугу решил для себя. А что? Два дня комиссии — и вперед, солдат! Тем более что был конец июня, весенний призыв уже заканчивался.

Так что законопатили меня в часть в самые короткие сроки. Сунули в вагон и со стадом таких же остриженных баранов двинули куда-то… как сказал мне один дебил, у которого я спросил: «Куда везут-то нас?» — «По рельсам, бля!»

Перед отъездом мне удалось справиться о Катьке, оказалось, что ей уже лучше, что ее скоро выпишут и никто ее не беспокоил, так что тут можно было быть относительно спокойным: если бы бандиты Мефодия были уверены, что Катя в деле, что она убила Костика, то они не стали бы дожидаться ее выписки из больницы, замочили бы прямо в палате. Тем более что у Кати с больницами вообще не сложилось, я так понял: в свое время у нее крыша поехала на процедурах, на черепушку которые, и потом влипла она из-за того конкретно. С тем делом, когда Котел откинулся, кони двинул.

Привезли нас «по рельсам» в городок где-то под Тверью, что ли. Сослуживцы мне достались еще те: половина из деревни, почти неграмотные, вторая половина судимость-условняк имеет. Без «бля» толком никто двух слов связать не может. А еще был интеллигент, из университета, так тому в первую же ночь такое высшее образование устроили, что он вообще дар речи потерял. Икал только и головой мотал.

Про первые полгода ничего не помню и помнить не желаю. Блекло, тошнотно и размазанно, как та каша, которую выдавали на завтрак, обед и ужин. Особенно доставали меня эти идиотские названия, которые среди бравого личного состава хождение имели: «дух», «запах», «слон», «черпак» и так далее. Меня в глаза «запахом» зовет, а от самого несет как из помойной ямы, в которой стадо козлов поселилось. Уроды. Многие представляли армию как нечто инфернальное, жуткое, мало чем от зоны отличающееся. Особенно в свете того, что об армии пишут в газетах, как клопомором травят бедных призыв-ничков страхом. Да ничего в армии страшного. Просто противно, нудно и — вопрос лезет в глаза, в уши, плотно забивает нос запахом немытого тела — зачем… зачем, к чему все это? Быть может, я говорю это с высоты своих метра девяноста, восьмидесяти девяти килограммов костей, сухожилий и чистых, без примеси жирка, мышц. Но я говорю это и из выгребной ямы жуткого своего детства, приучившего меня выживать везде.

Я быстро выбился в авторитеты, даже недобрав срок службы для возведения в старослужащие. «Деды» меня не трогали. Сержант Грибулин, после того как я достал ему автомат, утопленный им по пьяни в глубоком (метров семь или восемь) пруду, хлопал меня по плечу и говорил: «Кашалот, бля!»

Откровенно говоря, мне было смешно. Передо мной проходили вереницы людей, которые не сумели найти своего места в жизни и тупо просирали дни и месяцы в огромном всероссийском сортире, гордо именуемом рядами Вооруженных сил. Большая часть этих самых сил была вооружена наглостью, вызревшей в недрах старых слабостей и обид, или тупой, забитой покорностью. В зависимости от неофициального армейского статуса. По крайней мере, там, где служил я, было только это. Да, есть лихие армейцы, боевые орденоносные офицеры. Самого лихого и храброго, которого я когда-либо видел, посадили за убийство трех московских проституток. Вот так.

Я часто за собой замечал, что я как хамелеон. Меня сложно вычислить, сложно влезть в душу. У меня словно много их, этих душ. Как жен, как смертей у кошки. И армии меня не перемолоть было. Тех дубов, которых призывали из деревень Большая и Малая Хуевка, быстро обрабатывали, только стружки летели. Я же не дерево. Иногда я ощущал себя не из плоти и крови, а сложенным из нескольких пластов земли: один корявый и тяжелый, с прослойками черной злобы, второй мягкий и светлый, обманчиво податливый и пластичный, третий — как магнитный железняк — притягивающий, стойкий. Надежный. И потому, что такой я многослойный, не взять меня — ни динамитом рвануть, ни пробить, ни промыть. Ни кусками поломать и сложить, как послушную пирамиду.

Ладно. Гоню. Бывает.

В армии все переменилось, как назначили к нам майора Каргина и — в мою роту — капитана Заварова. Каргин был круглый тип, совершенно не похожий на военнослужащего, в очках и с лоснящимся как от жира подбородком, круглым и безволосым, как у бабы. Круглые глаза, круглые плечи, массивный живот, выставленный над ремнем на манер тарана. Выручал его только голос — низкий, рокочущий, способный и мурлыкать бархатно, и чеканить каждый слог, и зубодробительно раскатывать басовый рев приказа: «Смиррррррно!!» Заваров же, напротив, этакой брутальной наружности, чем-то неуловимо напоминал мне саратовского бандюгана Кирюху, но при этом имел длинную, тощую фигуру, похожую на вопросительный знак и несоразмерно длинные красные руки-клешни. Редковолосый белесый хохолок торчал над арийским профилем и тусклыми белужьими глазами. После их водворения в части я сразу же пошел на повышение. Майор назначил меня сержантом и командиром отделения. Смысл и причины этого назначения выяснились достаточно скоро и оказались куда как неожиданными.