Чтение онлайн

Воодушевляясь все более, она вдруг оборвалась, примолкла и посмотрела прямо мне в лицо, стараясь в темноте разглядеть, какое впечатление произвели на меня ее слова. Подросток, недавно ставший большим, она испугалась своего наивно-прелестного рассказа и остановилась, боясь, что ее сочтут все еще маленькой девочкой.

– - Что ж вы остановились, Варвара Михайловна, продолжайте, продолжайте, -- быстро произнес я.

– - Зачем я вам это рассказываю, -- сказала она, покачав головой.

– - Ну пожалуйста!
– - упрашивал я.

– - Да нет, это для вас не интересно, -- ответила она с наивным упрямством ребенка.

– - Как не интересно! Да ведь вы сама поэзия, Варвара Михайловна! Что же может быть интереснее? Ведь хорошо здесь, вы же сами находите. И прибавьте теперь к этой поэтической обстановке еще вас со всей прелестью вашего увлечения, вашего восторженного рассказа, и все это становится еще лучше, а вы говорите: не интересно! Да я готов бесконечно стоять здесь и слушать вас...

Мы оба зашли слишком далеко для первого разу: она -- не выдержала той роли спокойной, серьезной хозяйки, принимающей делового гостя, -- роли, которой она была так верна за чайным столом; я -- не выдержал того плана крайней сдержанности и постепенности, который начертал себе, увидав с первого момента встречи, что ко мне относятся с недоверием. Теперь мы перешли границы, и мы оба это поняли, наше настроение невольно изменилось.

– - Мне, однако, нужно велеть убрать чай и распорядиться насчет ужина, -- сказала деловитым тоном Варенька.
– - Вы в котором часу ужинаете, и что хотите на ужин?

– - Право, мне не хочется и думать теперь об ужине, -- попробовал было возразить я.

– - Но все-таки...

– - Да что хотите и когда хотите, мне все равно, -- согласился я, думая, что за ужином можно будет опять повернуть разговор в надлежащий тон.

– - Вернемтесь, -- сказала Варенька, направляясь к двери зимнего сада.

– - Вернемтесь, если вам угодно, -- ответил я, сдерживая вздох; мне было жаль уйти отсюда, мне было тут так хорошо.

– - А это что такое?
– - спросил я, только теперь обратив внимание на то, что у стены дома в верхнем этаже лепилось что-то вроде длинного балкона или хор, составлявших как бы второй ярус террасы под одной с нею крышей. Маленькая лесенка в конце террасы вела на эти хоры.

– - Это выход на террасу из верхнего этажа дома, -- ответила Варенька.

– - А что там, в этих комнатах наверху?

С некоторой запинкой Варенька, очевидно, не желая сказать: "моя спальня", произнесла:

– - Там... моя комната...

– - А!..

"Salve dimora casta e pura", -- невольно пронеслось у меня в голове: Фауст тогда только что входил в моду в Петербурге, и его арии были свежи у меня в памяти.

Несмотря на темноту, мы еще легко могли видеть очертания дверей и предметов и в зимнем саду и в библиотеке. Варенька, идя позади меня, запирала за собой двери. Но когда мы вышли в темный коридор, я уже затруднился идти дальше. Первым моим движением было достать спички, но я тотчас спохватился.

– - Я ничего не вижу здесь, -- обратился я к Вареньке, -- проведите меня, пожалуйста, дайте вашу руку.

– - Давайте, -- просто ответила она.

Но я почувствовал, как рука ее дрогнула, когда после нескольких неудачных размахов в темноте, она прикоснулась, наконец, к моей руке: я чувствовал, как Варенька инстинктивно хотела отнять назад свою руку... и оставила ее в моей; я чувствовал, как точно электрическая искра пробежала у меня по всему телу от прикосновения этой мягкой, теплой, нежной руки, мне стоило некоторого усилия удержаться, чтоб не пожать эту руку крепче, чем дозволяло приличие. Но опытность и благоразумие взяли верх, и мы благополучно миновали коридор; в биллиардной темнота уже была слабее, и можно было идти без провожатого, а дальше чрез несколько комнат уже виднелся отблеск лампы, горевшей в столовой.

– - Ну-с, до свиданья, -- сказала мне Варенька, когда мы пришли в столовую.

– - Как до свиданья!
– - чуть не вскрикнул я.
– - Куда же вы! А ужинать?

– - Ужин я вам приготовлю, -- несколько сухо ответила Варенька, -- ваш лакей подаст вам его, когда вам будет угодно, сюда в столовую или в кабинет. Там уже должно быть устроена для вас постель -- я еще давеча распорядилась. А мне теперь надо сделать еще кое-что по хозяйству и спать. Мы ведь здесь встаем рано. Покойной ночи, -- прибавила она более любезно, желая смягчить сухой, несколько вызывающий тон, которым было сказано все предыдущее.

Я нашел, что останавливать ее было неуместно и бесполезно, и, пожав протянутую мне руку со всей возможной деликатностью, сказал только:

– - Покойной ночи, Варвара Михайловна, до завтра.

Мы расстались.

Чрез несколько минут в дверях передней показался мой Лепорелло в ожидании приказаний. Был одиннадцатый час. Ни ужинать, ни спать мне не хотелось. Я прошел вместе с Иваном в кабинет, где должен был ночевать, осмотрел эту импровизированную спальню и, боясь, что мой отказ от ужина Варенька может истолковать как-нибудь в неблагоприятном смысле, велел Ивану подать что есть для ужина в столовую, а самому идти спать.

– - Я сам разденусь и погашу лампу в столовой, когда буду ложиться, -- сказал я ему.

Лепорелло был у меня хорошо выдрессирован и никогда не пускался в разговоры, если я сам не вызывал его на это. Молча, сделав, что было нужно, он удалился.

V

Я остался один в старинном барском кабинете и сел у окна на кожаное кресло с высокой спинкой.

Старинное бюро, шкафы и кресла красного дерева с медными украшениями, несколько старинных гравюр да чей-то портрет во весь рост, две кожаных оттоманки, -- одна из них была превращена в кровать для меня, -- старомодные стенные часы, вся эта обстановка что-то напоминала мне, нагоняла мечтательное настроение, а мертвая тишина кругом, тишина, которая сама по себе как будто что-то шепчет, невольно вызывала в голове целый ряд образов и мыслей.

"А что если и в самом деле купить это имение?
– - думал я.
– - Этот дом несравненно лучше моей усадьбы и куда интереснее. Надо только вот ознакомиться, каково самое именье. А в доме я чувствую себя, как дома. Я в первый раз в нем, а как будто здесь что-то родное мне..."

"Да, -- думал я чрез минуту, -- родное здесь -- это то старинное барство, которое отживает свой век, умирает... Но нет, совсем умереть оно не может, не должно -- оно только переродится в новые, современные формы..."

И ночная тишина нашептывала мне рассказы о прошлом, сравнивала его с настоящим. Предо мной проносились те времена, когда прежние владельцы этого дома-замка жили здесь, и жизнь текла широкой рекой, захватывая в себя и чистые струи горных родников, и мутные, грязные источники болот, унося с собой и прозрачную, как кристалл, воду, и вонючий ил, растворявшийся в ней, глубокой, могучей реке. Теперь река мелеет, сузилась, меньше илу, он осел по берегам; но иссякли и прозрачные, весело журчавшие родники, и река с каждым годом бежит все тише, все слабее орошает окрестные поля и луга. Все мельчает, все перерождается, а вонючий ил, не уносимый рекой, не обновляемый чистыми родниками, разлагается на берегах и отравляет воздух... Умерло барство, постыдно струсило новых условий жизни, разбежалось, и на его место водворился Ванька-приказчик, кулак-мироед, жид-шинкарь, земец-эксплуататор... Зачем мы бежали отсюда, зачем бросили свое созданное веками благосостояние на жертву саранче, которая, съев все, поест сама себя, если не догадается вовремя улететь куда-нибудь, оставив за собой выеденную пустыню?..