Чтение онлайн

Тем не менее, высокий уровень обучения в МЭИС привлекал сюда и студентов из других стран, особенно из «братских». Студенты из Европы учились обычно неплохо, если не считать одного болгарина, который жил не в общежитии, ездил часто с девчонками по московским ресторанам на спортивной открытой машине, редко бывал на лекциях, посещать которые было обязанностью всех студентов, но систематически получал «уды» за экзамены. Как учились ребята из других стран, например, из Вьетнама и Монголии было тоже трудно понять. У вьетнамцев было одно общее с болгарином: они редко посещали нашу супербюджетную столовую, в которой можно было пообедать за тридцать пять копеек. Представитель «братской» Болгарии обычно ездил питаться в кафе и рестораны, а вьетнамцы ели у себя в общежитии рис с капустой, отправляя часть мизерной стипендии0 на родину. Как они, при отсутствии белковой пищи для мозгов умудрялись старательно и хорошо учиться, было поначалу мне совсем не понятно. Однажды, когда мы с одним знакомым студентом проходили мимо общежития, из его дверей выбежала стайка галдящих вьетнамцев. Черноволосые, маленькие, они были похожи на школьников пятого-шестого классов.

– Вон, посмотри на того худенького с седой прядью, – сказал знакомый, –ему уже за тридцать и он командовал ротой в джунглях, а тот, который рядом с ним, был контужен, подорвавшись на мине. Таких, как эти двое, среди них немало. Тот разговор привёл меня к мысли, что этим ребятам после их войны по силам и не такие «крепкие орешки», как наш институт, даже при капустнорисовой диете.

Монголы жили намного лучше вьетнамцев, но учились существенно хуже, хотя из института их не выгоняли. Помню, как один из них однажды опоздал на лекцию к светилу отечественной теории электрических цепей профессору Купаляну, который обычно не пускал на лекции опоздавших, воспринимая опоздание как оскорбление не только для себя, но и, главное, для всей теории электрических цепей. Тогда прошло около пяти минут лекции. Профессор уже успел занять своими закорючками-формулами существенную часть расположенной около кафедры большой чёрной доски. Вдруг открылась также расположенная около кафедры дверь в аудиторию и вошёл один из двух наших монголов. Не задавая лишних вопросов, широко улыбаясь, он спокойно пошёл мимо кафедры и Купаляна, выискивая глазами в аудитории подходящее свободное место. Уважаемый профессор сначала застыл с мелом в руке на вычерчивании очередной своей закорючки, но затем, взяв себя в руки, с приторной вежливостью спросил: «И где же это вы были?»

– Лошадь поил, – ответил за опоздавшего голос из зала.

Зал задрожал от смеха, но Купалян ещё думал, как достойно выйти из положения. Помог опять голос из зала.

– Не стоит связываться с МИДом

– Пожалуй, вы правы, – кивнул головой профессор и под затихающий смех зала продолжил своё граффити.

Одним из наиболее ярких для меня событий студенчества была поездка после первого курса на целину в составе целинного отряда МЭИС, в который девчонок не брали. В заполненном студентами-целинниками из разных московских вузов поезде нам раздали целинную форму, которую в прошлые годы студентам-целинникам не выдавали. Своим покроем и светло-зелёным цветом форма по тем временам была очень похожей на военную. Когда мы в ней выскакивали на перроны промежуточных станций, то от местных жителей часто слышали вопрос: «Кто вы такие?». Мы тут же под «большим секретом» сообщали, что в поезде едет специальная воинская часть на помощь нашим вьетнамским братьям.

На целине в Казахстане мы должны были в Кургальжинском районе между совхозами «Имени Двадцатого Партсъезда» и «Сарыузинский» построить восемьдесят километров линии связи из двух проводов, державшихся на деревянных столбах.

Для нашего отряда из, примерно, двадцати человек на середине этой линии в полупустыне около небольшого озера установили две большие брезентовые армейские палатки. Днём в них нельзя было находиться из-за жары, а ночью в июне и в конце августа было так холодно, что спали, натягивая на себя все взятые из дома одёжки. Из озера мы брали питьевую воду и в нём же мылись. Поскольку в баню нас свозили только один раз, у многих появился фурункулёз, о котором, как потом выяснилось, все стеснялись говорить.

Три жарких летних месяца мы обрабатывали столбы антисептиками и затаскивали потом в ямки, выдолбленные нами ломами и лопатами в каменистой пустыне, крепили на установленных столбах провода. Работали практически все честно, понимая, что, если будешь «филонить», то кому-то придётся работать больше. Нам, ведь, сказали, что домой уедем только после сдачи линии в эксплуатацию. Тем не менее, стройка продвигалась медленно. Иногда создавалось впечатление, что про нас забывали: то лесовозы не привозили вовремя столбы, то не приезжал наш развозной грузовичок ГАЗ-51, без которого нельзя было добраться до рабочих мест и привезти продукты. Однажды он отсутствовал около десяти дней, из-за чего мы целую неделю питались одними компотом и блинами из муки на воде. Первоначальный энтузиазм «покорителей целины», радость от приобщения к настоящему мужскому труду и жизни в палатках у озера вдали от родителей к середине июля сменились на постоянную физическую усталость, хронический «недосып» и желание поскорее закончить эту «романтику». Однообразная полупустыня вокруг мест нашего проживания и работы тоже не внушала оптимизма. Этот пейзаж не оживили и появившиеся местами в конце июля ростки кукурузы. Так мы узнали, что большую часть лета ездили по кукурузным полям. Впрочем, ростков было так мало и они были такие маленькие, что назвать эти участки полупустыни кукурузными полями было большим преувеличением.

– У нас под Липецком чернозёмы не обрабатываются из-за отсутствия техники, а здесь столько сил и средств угробили на этих камнях,–неоднократно говорил один из наших студентов.

Мы заканчивали линию в конце августа. Большинство «отрядников» всё-таки отправили в Москву двадцатого августа. Мне «повезло» вместе с ещё тремя сознательными «везунчиками» заканчивать работу в последний день месяца. Точнее будет сказать, что была уже ночь, когда мы закончили последнюю вязку проводов на последнем столбе и сразу помчались на том же ГАЗ-51 в сторону целиноградского аэропорта, из которого собирались улететь тридцать первого августа. Но мы опаздывали на самолёт. Шофёр Гена гнал машину так, что мы в кузове, иногда подлетая на кочках среди кучи посуды и матрасов, поначалу боялись её преждевременного разрушения, но вскоре успокоились и, самое удивительное, заснули. Через несколько часов утром мы промчались через большую неухоженную деревню, называвшуюся тогда городом Целиноградом (сейчас Астана), и остановились у аэропорта. Успели. Гене все оставляли свои московские координаты, но больше мы о нём не слышали. Зарплату нам попытались «зажилить», но институт, всё-таки, небольшие деньги для нас «выбил». Девушки из нашей группы, работавшие летом на московских предприятиях связи, успели приобрести полезные профессиональные знания, отдохнуть и заработать существенно больше нас, целинников, отощавших, загоревших и хорошо освоивших технологию работы с ломом и лопатой.

Никто из моих институтских одногруппников не стал очень богатым человеком, но один стал профессором в Израиле, а остальные, о ком ещё есть информация, вполне успешными инженерами.

РАБОТА

Плакат «Учёба и труд всё перетрут» располагался сразу после плаката «Учиться, учиться…». Он всегда вызывал у меня недоумение. Не понятно было, что, собственно, должно быть перетёрто вместо создания чего-то нового, например, грамотного человека или хорошего автомобиля. Вот и в этот раз, проходя мимо плаката, на котором перед словом «учёба» ещё были заметны остатки нового «дополнения» в виде слов «Врут, что», я подумал, что перетереть в результате учёбы и труда можно, например, здоровье. Как показала наша дальнейшая жизнь, Вовка в параметрах «труд и здоровье» оказался похожим на японцев, которые много работают, но и, в отличии от россиян, долго живут. Вовкин отец умер не дожив до пятидесяти лет ещё во время учёбы сына в институте. Но по окончанию института на распределении фамилия всё-таки «сыграла», и молодому Бекетову предложили работу сразу в нескольких известных конструкторских бюро. Владимир выбрал то, в котором работал и где буквально, как везде сообщалось, у кульмана умер его отец. Уход из жизни на рабочем месте в те годы считался очень почётным. В первый же рабочий день сына прославленного авиаконструктора сфотографировали для институтской газеты около того самого отцовского кульмана. Правда, вскоре Владимир узнал, что отец умер не во время конструкторского творчества, а при проведении очередной «планёрки». На ней он так распекал подчинённых, используя даже нецензурную лексику, что сердце не выдержало и он умер, сидя в рабочем кресле за столом. Поскольку кульман действительно стоял в кабинете старшего Бекетова рядом со столом, за которым проводилось то совещание, то вариант в некрологе «умер у кульмана» формально соответствовал истине.

Вообще-то такой исход для Николая Владимировича предсказывала моя мама, работавшая в те годы участковым врачом. Старший Бекетов был приписан как к ведомственной поликлинике, так и к обычной городской, в которой работала мама. Он был её постоянным пациентом, и она нередко «забегала» к Бекетовым, даже когда её не вызывали, чтобы послушать у него сердце и померить давление. Для участковых врачей в те годы такая профилактика на участках была нормой. Николай Владимирович внимательно выслушивал все рекомендации своего участкового врача и тщательно записывал, какие лекарства и как часто ему принимать, сколько дней необходимо соблюдать постельный режим, когда ему можно будет начинать потихоньку ходить по комнате и когда, наконец, можно будет появиться во дворе на свежем воздухе. Главное, он всегда обещал моей маме «уважаемой Зинаиде Михайловне», что теперь к своему здоровью будет относиться намного серьёзнее, чем раньше. Но на следующее утро приезжал чёрный автомобиль, который в семье Бекетовых называли «чёрным вороном» и Николай Владимирович со словами вроде «конец квартала, горит план» целовал жену и прихватив свой старый кожаный портфель привычно плюхался на заднее сиденье «ворона».

С детьми, Владимиром и Светой, он виделся редко потому, что уезжал на работу, когда они ещё спали, а приезжал, когда они уже ложились спать. В свои редкие выходные дни он, как правило, ждал звонков с работы или сам туда звонил, чтобы объяснить другим, «тоже ненормальным» по мнению жены работникам КБ, как им надо работать. В промежутках между разговорами по телефону и с женой он иногда спрашивал детей: «Ну, как там у нас дела в дневниках?». При этом всегда было заметно, что думает он о чём-то другом. Очень редко семья в полном составе вырывалась в кино или в парк. Однако, перестроиться на долгое общение с детьми он, по словам Владимира, так никогда и не смог.

В г.Бабушкине, где мы тогда жили, Бекетовы занимали половину частного деревянного дома, состоявщую из крыльца, прихожей и комнаты, примерно в тридцать квадратных метров. Стоявшая посреди комнаты огромная печка и несколько шкафов с книгами и одеждой делили её пополам. С одной стороны этой стенки спали дети, а с другой родители. Все «удобства» размещались зимой в прихожей за тряпичной занавеской, а летом во дворе. По рассказам Владимира мать постоянно «пилила» отца разговорами о том, что он уже почти всем своим подчинённым «пробил» приличное жильё, а себе нет. Николай Владимирович пытался оправдываться, объясняя, что он «пробивал» жильё для нужных КБ специалистов. На что получал от жены предложение подать заявление об уходе с работы ввиду отсутствия нормального жилья и с помощью такого шантажа получить достойную социального статуса отца жилплощадь. В конечном итоге эта идея оказалась в основном правильной. Смерть отца, как ни цинично это звучит, принесла неожиданный подарок семейству Бекетовых – им дали роскошную двухкомнатную квартиру на Кутузовском Проспекте. Как-то Владимир мне сказал, что с отцом из-за его трудового фанатизма они так и не успели познакомиться в качестве взрослых мужчин.

Владимир быстро вошёл в трудовую колею, и вскоре руководство стало его замечать не только как носителя известной фамилии, но и как молодого перспективного инженера-конструктора. Однако, карьерный рост задерживался типичными для Вовки оппозиционными выходками. Сначала он отказался подписать коллективное письмо, осуждавшего Солженицына за его творчество , сказав, что поскольку ничего из произведений этого автора не читал, то осуждать не будет. Потом он отказался быть зачисленным в очередь для инженеров на вступление в кандидаты в члены КПСС, сказав, что ещё не достоин. Необходимо пояснить, что записаться в эту очередь, в отличии от очереди для рабочих, было очень трудно потому, что вступление в партию для инженеров открывало путь для карьерного роста. Владимир со своей фамилией и несомненными трудовыми успехами по мнению партийного и административного руководства вполне подходил для членства в партии. Партия тогда ещё не знала, какого «отщепенца» она могла пригреть на своей груди. Прозрения в отношении Бекетова стали проявляться, когда он отказался ходить на праздничные демонстрации, заявляя, что в выходной хочет, наконец, выспаться. Тут опять надо пояснить, что приходить на демонстрации предлагалось коллективам, занявшим первые места в соцсоревнованиях, и получивших за это дополнительные премии. Считалось, что премии надо ещё отработать и присутствием на утренних демонстрациях. Окончательно руководство поняло, что оно ошибается в отношении Владимира Бекетова после его отказов ездить в рабочее время помогать работникам овощных баз. Начальник, комсорг и парторг отдела говорили ему, что он своим поведением «позорит славную фамилию» и если все так будут поступать, то Москва останется без овощей и фруктов. На это Владимир возражал оппонентам, сообщая им, что его фамилия прославилась не в области ручной сортировки гнилой капусты, а работников овощных баз надо лучше оплачивать и чаще выгонять с работы, чтобы они перестали пьянствовать и воровать, а начали нормально трудиться.