Чтение онлайн

Хозяин замер в дверях, вонзившись в меня таким же зеленым, как у Антонию, живым взглядом. Но не взглядом жертвы, каким обладал его сын, а взглядом того хладнокровного охотника, что выпускает в свою добычу последнюю пулю, прямо в сердце, пристально смотря в глаза. Суровое каменное лицо, как у Клода Фролло, смотревшего на танцующую цыганку, становилось все мрачнее за считанные секунды, глядя на меня. Он стоял будто огромное чудище, широко расставив ноги на ширине плеч и с силой упершись раскинутыми руками в косяк, словно проход казался узким ему, и он хотел расширить дверное пространство. Дыхание его стало все чаще прерываться, ноздри враждебно раздувались, брови нахлобучивались на переносицу, и видно было по всему, что совсем скоро порыв ярого гнева, словно подошедшая к поверхности земной коры вулканическая лава, затопит собой все живое. Рот несколько раз уже изменил свои очертания, но не сделался ни на миллиметр уже от этого. Черные вены стали взбухать на висках, а в глазах отражались все девять кругов ада, сходившиеся воронками в зрачках. То было страшное зрелище для любого, тем более девочки пятнадцати лет.

Съежившись, я по-прежнему стояла у камина, прикованная к полу, – как загнанный в ловушку зверек, не понимая, что происходит, и чем могла так разозлить этого человека, который первые несколько секунд прожигал своим энергетическим огнивом мои зрачки, а затем стал с не скрываемыми пренебрежением и отвращением осматривать с головы до ног. Его высокомерие не знало границ. Стоявший сзади перепуганный Антонио был серее и прозрачнее тени. Я видела, как он весь дрожал и не мог сделать ни шагу вперед, чтобы встать между своим отцом и мной.

На 6-7 секунд в комнате воцарилась полная тишина, и за это время вся суть трагедии и моего ничтожного, убийственно-унизительного положения дошла до меня.

Из все той же, соседней комнаты моего слуха достигли звуки… звуки того, что произошло между нами с Антонио прошедшей ночью. Я узнала свой голос… то, что невнятно мямлила тогда во время… ну, Вы понимаете, нашей близости… что он отвечал мне…

И новая, еще более высокая волна, захлестнула меня с головой. Только она несла в себе уже не силу тяжести воды, а ил и водоросли – грязь, которой обычно избегают все.

Да это ужас! Немыслимо! Безумие! Он умышленно опозорил меня перед отцом и ждал теперь какой реакции от него?

Тысяча, нет, десять… сто тысяч маленьких молоточков застучали у меня под черепной коробкой. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног и как дыхание остановилось, как сердце судорожно бьется в груди. Мне стало не хватать воздуха. Я хотела сделать вдох. Раз, два, три… пыталась я, как утопающий, наполнить легкие кислородом, но какие-то огромные раскаленные тески плотно сжимали все тело, не давая возможности пошевелиться и расширить грудную клетку, чтобы вдохнуть хотя бы малость заветного спасения. В висках отдавался только частый сердечный стук, который стал постепенно затихать и замедляться, и я уже могла сосчитать его, предчувствуя скорое окончание счета.

Пронзительный мужской крик, срывающийся на фальцет, вернул меня в сознание.

– Да я всегда говорил, что ты болваном родился, болваном и умрешь! Ничто не способно изменить моего решения! Как мог ты поверить, что я всерьез заключу такое глупое пари со своим собственным сыном! Единственным сыном и наследником! Вскочив на эту сельскую квадратную кобылу, ты воображал, будто можешь с гордостью считаться ковбоем американских вестернов?! – он уже отвернулся от меня в сторону Антонио. Его лихорадило как в сорокоградусном бреду. – Она даже не разулась, переступив порог моего особняка! Или ты сказал ей, что она может уже чувствовать себя здесь как дома? – он кинул на мои туфли такой взгляд, будто они были полностью, извините, вымазаны в говне.

– Я сказал ей не разуваться! Ты сам снимаешь обувь только тогда, когда собираешься полностью переодеться!

– Здесь не имеет значения то, что делаю я! Это мой дом и мои правила! Ты тупорылый желторотый идиот, если думаешь, что можешь что-то делать как я или способен как-то влиять на мои решения!

– Но ты обещал! Мы заключили сделку! Ты дал мне честное мужское слово! Ты должен отвечать за него! – голос Антонио дрожал, он захлебывался от своей слабости перед отцом и предвкушения неизбежного провала.

Безжалостную махину скрючило от очередного порыва злости, он сжал кулаки так, что вены поползли по тыльным сторонам ладоней, как длинные тонкие черви, и начал истерически смеяться, как смеются люди, должно быть, в последний раз в своей жизни, стоя под расстрелом и умирая за преданность своим идеям и принципам.

– Ты хочешь сказать, что этот поступок способен раскрыть в тебе для меня мужчину?! Да ты никогда никакой поступок в своей жизни не сможешь сделать как настоящий мужчина! Потому что ты ограниченный кретин, обреченный вечно плясать под чужую дудку! У тебя никогда не было и не будет своего личного мнения, потому что нет ни своей головы, ни мозгов в ней! Засунь себе в задницу свою creepie-peepie (репортажная телевизионная камера) и убирайся прочь с моих глаз вместе со своей беспородной клячей!

– Марчелла! – вырвался чей-то чужой крик из груди Антонио. Он оттолкнул своего отца, который в изумлении посторонился, – Умоляю тебя, выходи за меня замуж! – Антонио уже стоял передо мной на коленях, почти плача и весь красный, как рак.

И это было то, что я ожидала здесь и сейчас меньше всего.

Не в силах больше совладать с собой и видя дверное пространство свободным, я кинулась со всех ног бежать. Будто бы множество тонких и острых игл в одночасье пронзило мой доселе непроницаемый саркофаг, сковывавший любые, самые незначительные движения, ранее. Сквозь беспрерывный поток слез я не видела ничего. По инерции я выбежала в холл, затем с легкостью распахнула тяжелую стеклянную дверь, слетела со ступенек вниз и уже хотела было нестись, словно подгоняемая штурмовым ветром, дальше, куда глаза глядят, но на предпоследней ступени подвернула ногу и упала. Ко мне подбежала ожидавшая уже внизу Гайя. Она сразу же поняла, что случилось что-то страшное.

– Уходим отсюда! Уходим! Прочь! Прочь! Бежим! – кричала я в неистовстве.

А в это время в ушах продолжал звенеть дьявольский, истеричный смех, который сопровождал мой побег из проклятого дома.

Тут подоспел Рикардо. Он помог Гайе поднять меня на ноги, открыл двери машины и громко скомандовал водителю везти нас обратно в лагерь.

Глава 11

Последние два дня пребывания в пансионате длились для меня как два года. Я выплакала все слезы своей глупой девичьей юности, своего неудачного первого интимного опыта, своих несбывшихся надежд на счастье быть по-настоящему любимой кем-то.

Как мог он так поступить со мной?! Ведь он отлично знал, что был первым в моей жизни мужчиной, и понимал, как важно было для меня случившееся! Но почему же предал тогда, предал нашу тайну, сразу же, на следующий день? Все потому, что для него это не было чем-то поистине важным и серьезным. Произошедшее не значило для него столько, сколько для меня, – теперь уже отсроченное озарение пришло ко мне. Какой корыстный и подлый обман! До чего низкий и бездушный поступок! Он просто-напросто использовал меня: так поборол свой первый страх и удовлетворил кипучее плотское желание. А я наивно поверила в его скромность, искреннюю заинтересованность собой как девушкой, а не просто сексуальным объектом, и обманулась в своих иллюзиях. Хотя если трезво рассудить: на что я надеялась и долго ли раздумывала, прежде чем пойти на такой шаг?.. Да и скажите: как можно было ожидать, что этот молчаливый удав Антонио способен на столь дикий и маниакальный поступок – на запись своей же первой интимной близости на видео? Такого поступка никак невозможно ожидать ни от кого в принципе! И ежели я изначально наблюдала неадекватное поведение, заторможенность в движениях и отчужденность его от коллектива, то почему все это не насторожило меня? Зачем пошла в комнату с ним, самым странным, некрасивым и с тараканами в голове пареньком? Быть может, я допустила близость как раз-таки потому, что замкнутость Антонио вселяла в меня надежду на сохранение связи в тайне? Все, к горькому моему сожалению, вышло наоборот. Этот чудак оказался куда более бесчеловечным идиотом и маньяком, чем все громкоголосые придурки-выскочки, бьющие себя кулаками в грудь и кичащиеся знаниями в отношениях между мужчиной и женщиной.

Однако здесь вообще, во всей этой ситуации, все как-то запутано. Привыкшая анализировать поступки свои и чужие, сводить в логические цепочки действия и события, я все никак не могла понять: как и зачем в детском лагере для бедных мог оказаться юноша из богатейшей семьи? И о каком таком пари они говорили с отцом? Но разве можно в принципе делать ставки на столь сакральные вещи?.. А все же ничтожный вид Антонио и его красные, залитые кровью и слезами безысходности глаза, когда я убегала из их дома, не могли отпустить мое сжатое в комок сердце. И где-то далеко, в самой глубине души, мне стало жаль его, потому что по всему было видно, как чрезвычайно правдоподобно он был опечален и уничтожен действиями своего отца. Но ведь он сам показал ему видео? В таком случае, должно полагать, Антонио действительно тупой кретин, если рассчитывал на иную реакцию родителя.