Чтение онлайн

— Тогда через Чонгарский пролив, по дамбе, пожалуй, — хитровато вел дальше Михаил Васильевич. Он хотел услышать мнение бывалых солдат.

— Там нет маневра, товарищ… не знаю, кто вы, — вступил в разговор кавалерист со шпорами. — Наши сибиряки, однако, пытались, да умылись кровавой щербой, ухой то есть. Вот так.

— Значит остается одно — брать Турецкий вал. Правильно я понял? — добивался Фрунзе.

— Ох, ох! Гиблое место. Сотни наших скрючились. Пёс не проскочит: столько там белого огня, — вздохнул конопатый, облизывая ложку.

— Позвольте! Так что же делать прикажете?

— А вот что, милый, — сказал кавалерист. — Заходите в тыл того вала. Через Сиваш, понял? Да махры нам пришлите, дровишек. А то попухнем тут или околеем. Хрен редьки не слаще.

Фрунзе поблагодарил солдат и уехал. Ему очень хотелось повторить маневр русского фельдмаршала Ласси, который в XVIII веке обошел крымского хана по Арбатской стрелке. Но корабли Азовской флотилии словно сквозь землю провалились. Напрасно прождав их три дня (потом оказалось, они стояли в Таганрогской бухте, скованной льдом), комфронта решил снова, не считаясь с жертвами, брать штурмом Перекоп. Там каждый метр простреливается пулеметами и орудиями противника, и без хитрого маневра, о котором говорил кавалерист, эта задача, скорее всего неразрешима. Обойти же Турецкий вал можно только по мелководному заливу Сиваш — гнилому морю, как это сделал в прошлом году Дыбенко.

Первыми, ночью, когда Фрунзе еще был в пути сюда, пытались переправиться махновцы. Ориентируясь по своим кострам на берегу и пройдя почти половину залива, они все-таки возвратились назад. Ледяная вода кипела от разрывов снарядов. Ноги, колеса вязли в грязи. Мокрые кожухи хрустели в корках льда. Нужно было отметить вешками броды и ждать западного ветра, чтобы он погнал воду Из Сиваша. Иначе нечего и соваться.

Пока повстанцы с грехом пополам отогревались у костров в близлежащем селе (а скученность была неимоверная: сюда привалила еще и вторая конная армия), залив обмелел и его преодолели две красные бригады. Они бросились на защитников Турецкого вала с тыла, но были остановлены корниловцами. Бой шел больше суток. Кончались патроны, нечего есть, пить, и вода стала прибывать. «Где помощь?» — с тревогой спрашивали храбрецы. Но и связь с ними прервалась.

Тем временем дивизия Блюхера в лучах прожекторов погибала под кинжальным огнем у Турецкого вала. Бросив туда еще две резервные дивизии и приказав им «атаковать в лоб под угрозой самых суровых репрессий», Фрунзе в ночном тумане поехал на броневике по берегу Сиваша, чтобы найти и кинуть новые силы на помощь десантникам. Снаряды дальнобойных пушек белых долетали к дороге. Впереди, вращая крыльями, горела ветряная мельница. К полуночи комфронта добрался до села Строгановки. Ему доложили, что вода снова затапливает броды. Этого еще не хватало! Взятие Перекопа, Крыма и судьба самого Фрунзе повисли на волоске.

— Какие тут ближайшие части? — спросил он, чувствуя, что теряет управление войсками. Доложили, что седьмая кавдивизия и махновцы. — Немедленно пусть прибудут сюда!

Но прошел час, другой — никто не появлялся. Михаил Васильевич, ниже среднего роста, как и Махно, плотно сбитый, ходил по хате и нервно поглядывал на часы. В желтом свете керосиновых ламп видно было, как он осунулся, глаза ввалились, усы топорщатся. Это тяжкое ожидание напомнило ему камеру смертников и шаги в ночной тишине. «За мной или нет?» — думалось тогда. Теперь же скорый топот означал бы спасение. Но его не было. «Да что же они, скоты! — терял терпение командующий. — Где запропастились? Боятся? А вода-то прибывает!»

Минуло еще полчаса. Ни кавдивизии, ни махновцев не слышно. «Рвань полосатая!» — кипятился Фрунзе. Покалеченная карателями-казаками коленная чашечка начала вдруг ныть. Они тогда накинули ему на шею аркан и потащили за лошадью. Он бежал, перецепился, упал, бился головой, спиной о камни. Сволочи. Никакой пощады!

Полотенце на стене было в синюю полосочку. Глянув на него, Михаил Васильевич вспомнил вдруг байку, кем-то рассказанную в штабе. Махновцы заняли АсканиюНову. В вольерах обезьяны, страусы. Но мужиков удивила зебра: лошадь… и полосатая! Откуда такое? Они ее поймали, свалили, намочили самогоном тряпку и ну тереть бока чудной скотине. Подозревали, что покрашена. Во народец! Жди от него дисциплины!

Наконец-то послышался долгожданный топот, громкие голоса, и в хату ввалился высокий, широкий Каретник со своим начальником штаба. От них шел пар.

— Командующий Повстанческой армией по вашему приказанию… — начал Семен, приложив руку к черной папахе.

— Вас только за смертью посылать, — холодно прервал его Фрунзе. Он впервые видел Каретника, и этот князек ему сразу не понравился. Что-то восточное, смуглое, кривоносое напоминало Среднюю Азию, главаря басмачей Ахунджана, который с отрядом тоже переметнулся на сторону красных, а потом отказался ехать в Ташкент, заерепенился, выхватил маузер и чуть не застрелил Фрунзе. Этот анархист ничуть не лучше. Все они одним миром мазаны: жаждут автономии. А зачем, спрашивается? Провинциальная блажь? Своеволие им нужно, а не свобода. Есть ясная цель — большевистская. Всё остальное — бред, разбой!

— Наши две бригады погибают на том берегу, — взяв себя в руки, сказал комфронта. — Немедленно идите им на выручку!

Он не ругался, даже не повысил голос. Еще не время. А Каретник понял это по-своему, спросил:

— Как там вода? Опять восток вроде дует, — помолчал и прибавил: — Нам было бы сподручнее работать с красной конницей.

Фрунзе сжал зубы и невольно сравнил этого обормота с Чапаевым. Тоже ведь партизан, забубенная головушка. Но как почтительно встретил, как слушал, исполнял! «Этого лишь могила исправит, — решил комфронта. — Боится ловушки. Погоди, князек, погоди».

А Семен Каретник действительно опасался, что пошлют на верную гибель. Уже сколько раз обманывали эти комиссары.

— Сейчас подойдет седьмая кавдивизия, — согласился Михаил Васильевич, глядя на махновца серыми запавшими глазами вприщур. — Отправитесь вместе.

— Я буду на улице, — сказал Каретник.

— Идите.

Глядя на широкую спину строптивца, Фрунзе вспомнил, как был у Ленина в Кремле. После заседания Совета труда и обороны они вдвоем вышли на улицу. Темень, лишь на аллее мерцал фонарь. Говорили о Врангеле. Ильич заметил: «А ведь мы могли не допустить его в Крым. Но беда в том, что есть открытые, а есть хитрые, подлые враги. Вот, например, Махно. Слыхали?» — «Пока одним ухом». — «Он нам все тылы истрепал. Бандитизм на юге России должен быть истреблен, и, возможно, вам, товарищ Фрунзе, еще придется вплотную этим заняться». — «Там же нет гор — справимся!» — пообещал Михаил Васильевич. Теперь, в хате на берегу Сиваша, он подумал: «Вот только сначала одолеем барона».

Явился наконец командир седьмой дивизии, и махновцы первыми пошли в ледяную воду…

Поняв, что защитников Турецкого вала окружают, Врангель этой же ночью отвел большую их часть на вторую линию обороны. Днем вал был взят без особого сопротивления, и у Фрунзе отлегло от сердца. Чтобы не дать белым спокойно уйти за море, он развернул все перекопские дивизии для решительного броска. Но им навстречу ринулся конный корпус генерала Барбовича. Это была последняя, отчаянная атака Русской армии.

Пять тысяч сабель и пик сверкали на зимнем солнце. Двадцать тысяч лошадиных копыт стучали по мерзлой земле. На позиции пехоты несся угнетающий гул, и голодные, измотанные ночным боем красноармейцы дрогнули, побежали.

Алексей Марченко, что командовал кавалерией махновцев, стоял на левом фланге и видел: сдержать жуткий порыв гусар и казаков сейчас невозможно. Они сметут всё на своем пути, терять им нечего. А если еще прорубятся в тыл…

Семен Каретник находился в центре. Не торопясь подозвал ординарца.