Чтение онлайн

— Скачи к Фоме. Тачанки вперед!

На взмыленном жеребце ординарец подлетел к Кожину. Тот уже стоял на возке, послушал, гаркнул:

— Хлопцы-ы! Р-робы грязь!

Триста пулеметов на тачанках, запряженных четверней, лихо покатили навстречу ревущей белой лаве. Топот становился все громче, блеск шашек все ярче. Фома Кожин на ходу развернул свою тачанку и остановился. За ним тот же привычный маневр совершил весь его полк.

— Пли! — махнул рукой Фома. — Пли!

Летящая лава словно наткнулась на невидимую преграду. Передние ряды закувыркались. Задние напирали на них, шарахались в сторону. Их тоже косили. Из-за тачанок уже появилась и стала преследовать белых конница Алексея Марченко. А Фома схватился за бок, сел, потом лег на железную обивку. Теплая кровь текла по рукам…

Когда Фрунзе доложили о контратаке повстанцев, он прежде всего приказал отправить Кожина в госпиталь. Затем долго качал головой: «Да-а, с этой оравой придется повозиться. Ох, придется».

Спустя три дня Повстанческая армия вместе с красными вошла в Симферополь. А 15 ноября конница Марченко взяла горящую Евпаторию.

В это же время в Харькове состоялось заседание ЦК большевиков, где присутствовал по поручению Ленина Троцкий. Было решено немедленно… уничтожить махновщину!

В этот же день издается и другой секретный приказ:

Пока в Крыму ловили, сортировали, расстреливали пленных врангелевцев (этим занимались и махновцы), пока собирали добычу, хоронили павших и награждали победителей (среди них махновцев не было), пока организовывали ревком (его возглавил совершенно чужой здесь Бела Кун) и налаживали береговое охранение — Фрунзе не трогал Повстанческую армию. Да он и понимал: уничтожить ее, как требовал Троцкий, не так-то просто. Красноармейцы вчера только бок о бок шли с партизанами. Те и другие устали, мечтают скорее попасть домой. Не лучше ли подчинить махновцев Советской власти? Не хотят они идти на Кавказ — пусть вольются в войска. А дальше бандитов-анархистов выудить и взять на мушку. Во всяком случае это будет честно, по-большевистски.

Михаил Васильевич, кроме того, не желал кланяться Троцкому. Этот наглец даже посмел окружить и проверить его поезд, когда приехали из Средней Азии в Москву. Чекисты, извиняясь, искали золото, бухарское оружие с бриллиантами, чтобы скомпрометировать Фрунзе в глазах Ленина. Не удалось. Теперь Лев Давидович жаждет замарать честь победителя Врангеля, требует подло нарушить соглашение с повстанцами. Не выйдет! Но и не выполнить указание председателя реввоенсовета республики никак нельзя. Пусть махновцы сами решают. Надо дать им шанс, твердолобым хохлам.

Фрунзе вызвал к себе в Симферополь Семена Каретника. Пока тот сомневался, советовался со своими (очень похоже было, что это ловушка), Михаила Васильевича срочно потребовали в Харьков. Там созрело желание назначить его «членом Совнаркома УССР в качестве уполнаркомвоена на правах народного комиссара». Словом, не знали, как и назвать. Он поехал. Эта командировка была кстати. Хотелось увидеться с молодой женой, с крошкой Танечкой. И главное — в случае отказа махновцев подчиниться можно лично не приказывать стрелять в них. Но кому это поручить?

Выбор пал на начальника тыла четвертой армии Грюнштейна. Ему было велено устно: вместе с особым отделом и Каретником, если тот появится и заупрямится, уехать в Мелитополь и там… сами понимаете.

А как поступить с охраной? — поинтересовался Грюнштейн.

Фрунзе нахмурился: не любил лишних вопросов.

— Что вы имеете в виду?

Этот Каретник не сам же явится. С головорезами.

— А-а, существенная деталь. Пусть едут с ним. Там, на месте, изолируйте. Но тихо.

Для надежности в Мелитополь же направлялась и сводная дивизия красных курсантов, не имевших понятия об истинных целях махновцев.

Их Крымская группа, как и следовало ожидать, наотрез отказалась войти в состав четвертой армии. Командиры в один голос заявили, что подчиняются только Батьке. Для Фрунзе это был бунт, и ни о какой моральной ответственности речь уже не шла. Тем не менее еще раз, со станции Лозовая, он связался с Москвой. В телеграмме Повстанческая армия называется «шайкой бандитов», которую нужно уничтожить. Москва согласна, Харьков тоже. Прямо в поезде подписывается заранее заготовленный секретный приказ:

«С махновщиной надо покончить в три счета. Всем частям действовать смело, решительно и беспощадно».

Как ни покажется странным, но Фрунзе все равно колеблется. То ли предчувствует, в какое гиблое болото его втягивают, то ли еще теплится надежда на покорность «бандитов». В приказе есть и такие строки:

«Реввоенсовету Повстанческой армии немедленно приступить к работе по превращению партизанских частей в нормальные воинские соединения Красной Армии… До 26 ноября я буду ждать ответа». От кого? Нестора Махно никто об этом не ставил в известность. Ог Семена Каретника?

Утром в Мелитополе ему показали этот секретный ультиматум. Но не тот он был человек, чтобы подчиниться произволу. Да и знал: армия все равно не покорится.

На это я никогда не пойду, — сказал Семен Грюнштейну. — А Батько читал?

— Конечно. И вы же не один. С вами охрана, штабисты, раненые, — напомнил начальник тыла. — К тому же ваша армия в Крыму, считайте — в мешке!

— Батько Махно говорит так, дорогой товарищ чекист: не тому печено, кому речено, а кто кушать будет.

— Вот мы и сожрём, — угрожающе подвел итог Грюнштейн. Каретник всё понял, выдавил:

— А где же Фрунзе? Что он, как напакостивший щенок, прячется за вашей спиной?

— Командующий занят.

— Иуды вы поганые!

Морозным днем их вывели на базарную площадь в Мелитополе. Плотными рядами здесь уже стояли красные курсанты. За ними топтались обыватели, поскрипывая кто валенками, а кто и стылыми галошами. На деревянный помост взошел начальник штаба дивизии курсантов. Грюнштейн, подобно Фрунзе, не желал прослыть палачом.

— Ревтрибунал постановил! — громко заявил начштаб. — Считать необходимым отметить прощальным салютом участие махновцев совместно с Красной Армией в разгроме Врангеля!

Оратор махнул рукой, и треснул сухой залп. Опять установилась тишина. Лишь скрипел снег под ногами замерзших и удивленных мелитопольцев.

— За измену советской республике, — продолжал начштаб, — пойманные бандиты приговорены к расстрелу! Хотите что-либо сказать?

Они стояли тесной кучкой — штабисты, раненые в бинтах. Каретник выступил немного вперед, достал серебряный портсигар, раскрыл, закурил. О чем говорить? Что они ни кем не пойманы, а преданы? Что они не бандиты? Но зачем оправдываться? Раньше он сам расстреливал, и, бывало, комиссары пытались выступать. Кто их слушал? Друзей тут нет. А врагам и зевакам его речи, что горох об стенку.