Несущий огонь Прометея
Шрифт:
Это и моя личная потеря
31 мая 2004 года не стало нашего замечательного товарища, крупного ученого, убежденного и преданного коммуниста Ренаты Григорьевны Гуровой. Вся ее жизнь была необыкновенно цельной. Кандидат философских наук и доктор педагогических, многие годы своей творческой деятельности она посвятила исследованию влияния окружающего мира на становление молодежи. С 1960 года по 2000 год Рената Григорьевна проводила социологические исследования в этой области. Тяжело переживала развал в стране, в том числе и в родном институте. Но ликвидация ее лаборатории не остановила ученого Гурову. Свои исследования она продолжила с помощью региональных структур движения «В защиту детства». Работу над книгой по результатам исследований она вела до последнего дня жизни, в то же время, готовя очередной этап анкетирования, который должен был начаться с нового учебного года.
Она горячо поддерживала непримиримую революционную позицию партии к нынешней власти, крайне болезненно переживала происходящие в стране разрушительные процессы, отнимающие у подрастающего поколения возможность состояться в жизни.
Для нас Рената Григорьевна была не только уважаемым ученым и соратником по борьбе, но и добрым, отзывчивым товарищем, красивым, светлым, обаятельным человеком, умеющим зажигать сердца и врачевать душевные раны. Нешуточные болезни, с которыми она вела борьбу на протяжении многих лет, до последнего мига не вывели ее из строя, не сломили ее волю и не выбили из рядов борцов за будущее Родины.
Нежно любила она своих дочерей, внуков и мужа, А. Я. Поляка, с которым ее связывали десятилетия дружбы, любви, взаимопонимания, взаимоподдержки. Через год после его смерти она выпустила книгу «Поздняя любовь» по письмам, с которыми обращались друг к другу эти два любящих сердца.
День 31 мая стал горькой датой для всех, кто знал, любил и уважал Р. Г. Гурову. Но, прощаясь с Ренатой Григорьевной, мы благодарили ее за то, что она давала примеры высокой и поэтической любви, верной дружбы, несгибаемой воли и бескомпромиссной непримиримости к врагам трудового народа.
Она пришла в РПК как-то незаметно, во всяком случае, для меня. Но вскоре я увидела умного и прекрасного человека, интересного собеседника, у которого слова и дела составляют одно целое. Выяснилось, что в РПК она пришла из КПРФ, считая, что «зюгановщина» – это «троянский конь» в левой оппозиции.
Анатолия Викторовича она высоко ценила, считая, что Крючков занимает правильную позицию, позицию Ленинской стратегии борьбы, которую она полностью разделяла.
Как-то однажды, уже после ее кончины, один из наших товарищей из Новосибирска рассказал нечто интересное о ней после проведения какого-то массового мероприятия у них в регионе. Собрались представители партий и каждый кулик принялся хвалить свое болото – какие они важные, какие у них люди и т. д. и т. п. Только наш товарищ молчал. Наконец, все наговорились, нахвалились и стали приставать к нему: «А вот у вас таких нет, потому и молчишь!»
Тогда он заявил, что в РПК много хороших и умных людей. На вопрос, кто же это, например, назвал Гурову Ренату Григорьевну. Молчание. Затем кто-то произнес: «Врешь ты все! К тому же, Гурова не у вас, а в КПРФ». Когда же выяснилось, что Гурова, в самом деле, в РПК, Рудольфа, по его словам, сильно зауважали, ведь Гурову знали достаточно широко, и не только в научных кругах.
В последние годы ее жизни мы как-то сблизились и подружились, перешли на «ты» и встречались не только в штабе, но и вне его. В основном, у нее дома. Здоровье не позволяло ей уезжать далеко. Общение с ней всегда было интересным. Она много рассказывала о себе, о дочерях, внуках. Мы много шутили, смеялись, порой на грани здорового хулиганства.
Ее смерть стала и моей личной потерей. Мне ее очень не хватает, особенно в последние годы.
Буревестник
Я рожден был нежностью и грустью
Для звенящих песен о любви,
Ясноокой златокудрой Русью
Вспенивали сердце соловьи.
Каждый куст и каждую травинку,
Мир полей, озер застывших гладь,
В лепестках озябшую росинку
Не терпелось в песнях обласкать.
Не завидуй, друг мой!
Этих песен
Я давно уж больше не пою:
Загубила дьявольская плесень
Чаровницу светлую мою.
Налетела злая вражья сила,
Заломила белы руки ей,
Терпеливо ждет моя Россия
Удалых своих богатырей.
А кругом змеиный шелест денег
И чужие наглые глаза.
Как же трудно этому поверить,
А поверишь – некому сказать.
И теперь познав судьбу такую,
Что вмещает вместе рай и ад,
Потому и песен не пою я,
Что в душе не лира, а набат.
Я от них стал праведней и тверже,
Словно вновь меня вскормила мать.
Ложь меня теперь не искорежит,
Суета не сможет изломать.
И теперь мой стих не гладит уши,
Он стреляет выстрелом в упор.
В подлое людское равнодушье,
В черный человеческий позор.
Борис Гунько
В объединенной партии его называли нашим «Маяковским», и все понимали, о ком идет речь. По накалу страстей его голос звучал, как набат во время беды. Его стихи – это боль, это ярость по отношению к предателям и палачам советской Родины.
Борис Гунько очень напоминал Анатолия Крючкова. Та же стать. Оба высокие, стройные, красивые, несколько разные по характеру, но близкие по духу. Они очень быстро подружились и нашли общий язык. Бесстрашные и мужественные, они шли над пропастью, крепко взявшись за руки. Узнав, что я работаю над книгой, куда войдут строки и о Гунько, мне начали звонить, и я много узнала о нем. Люди восхищались его творчеством, говорили, какой он замечательный товарищ и какой честный коммунист. Рассказывали и забавные случаи. Вот один из них.
Как-то раз, товарищи, возвращаясь с мероприятия, отправились к нему домой за материалами. Не доходя до двери, они услышали истошный кошачий вой, и, чем ближе подходили, тем он громче был. Едва Гунько вошел в квартиру, как на него откуда-то сверху свалилось это воющее чудо. Распластавшись у него на шее, как воротник, свесило ножки. Ну, прямо чернобурка! Оказалось, что это кот, крикливый, ревнивый и драчливый собственник.
Ну, прямо Форсайт! Форсайт висел у Гунько на шее и на всякий случай орал: «Не подходите близко! Это мой, мой Борис! Не подходите, а то укушу, оцарапаю! Понятно?!».