Чтение онлайн

– Что тебе больше всего понравилось? – спрашиваю я.

– Не знаю, смогу ли я выбрать. А тебе?

– Не знаю, есть ли у меня любимый десерт, но мне понравилось наблюдать, как ты, словно сумасшедший ученый, разбираешь каждый кусочек.

– Я работала, помнишь? Это деловая встреча.

– Итак… ты ощутила искорку?

Она смотрит на меня через стол, на ее губах играет легкая ухмылка, и, хотя я имел в виду вдохновение для работы, мы оба знаем, что искорка между нами проскакивает всегда.

Ее внимание возвращается к нашему столику с десертами.

– Думаю, да.

– Хорошо. – Схватившись за ножку ее стула, я тяну ее к себе, заставляя сесть рядом и давая понять, что наша деловая встреча официально окончена. – Расскажи мне все.

Она берет канноли.

– Я подумала, что могла бы приготовить трубочки из темного шоколада, вот такой формы, с начинкой из пралине с копченым фундуком. – Она указывает на кусочек шоколадного пирога с пралине. – С похожим вкусом, но не такой плотной текстуры. Я могла бы разрисовать блюдо шоколадом, украсить сахарной пудрой и положить в завершение шарик соленого мороженого из овечьего молока. – Она делает паузу, чтобы перевести дыхание. – Как думаешь?

Я смотрю на нее с открытым ртом.

– Понимаю. Понимаю. Кому, черт возьми, захочется мороженого из овечьего молока, верно?

– Ты это просто придумала? Просто взяла из воздуха?

Впервые в жизни Миллер выглядит застенчивой.

– Миллс, это звучит невероятно.

– Да?

– Да. Черт возьми.

– Ну, если я ничего не испорчу, когда мы вернемся домой, то у меня будет один рецепт. Осталось еще два. – На ее губах появляется улыбка облегчения, она оглядывает все еще оживленную пекарню. – Спасибо, что пригласил меня. Мне здесь нравится. Интересно смотреть, как люди пробуют первый кусочек.

Прямо сейчас она наблюдает, как кто-то пробует выпечку, а я наблюдаю только за ней. Я не получаю такого удовольствия, как она, потому что я не творческий человек. У меня нет продукта, который я мог бы предложить миру в надежде, что он ему понравится, но, черт возьми, я могу целый день любоваться тем, как Миллер наблюдает, как другие едят.

– Ты могла бы когда-нибудь захотеть открыть такое заведение, как это?

Я понимаю, что играю с огнем. В некотором смысле я спрашиваю, сможет ли она для этого когда-нибудь достаточно долго задержаться на одном месте.

Она пронзает меня взглядом, давая понять, что подоплека моих слов очевидна, но решает подыграть.

– Если бы ты спросил меня об этом семь лет назад, я бы ответила «да». Но сейчас? Я не думаю. Я работаю в ресторанах мишленовского уровня по всей стране. Недавно я получила награду, к которой большинство шеф-поваров стремятся всю свою жизнь, да так и не получают. У меня уже на три года список кухонь, желающих меня нанять. Я зарабатываю хорошие деньги и, хотя тебе не нравится, когда я это говорю, чувствую, что ради отца обязана сделать что-то важное в своей жизни. И нет, десерты не так важны, но я пыталась добиться успеха в этой индустрии. На данном этапе своей карьеры я не могу позволить себе роскошь менять направление. Ты согласен?

Ух ты. Не знаю, была ли Миллер когда-нибудь со мной настолько открытой. Не только в том смысле, что поделилась тем, что творится в ее милой маленькой головке, но и в том смысле, чтобы спросить мое мнение по этому поводу.

Поэтому я очень тщательно подбираю слова. Что-то слишком глубокое и личное может подтолкнуть ее к бегству.

– Нет, я с тобой совершенно не согласен. Я думаю, за жизнь можно сотни раз сменить направление и никогда не зациклиться. Главное в жизни – находить радость, жить так, чтобы это приносило счастье тебе и другим. Итак, я думаю, главный вопрос в том, делает ли тебя счастливой твоя карьера? Эта работа – работа твоей мечты?

Она делает паузу, на мгновение задумываясь.

– У меня это хорошо получается, так что да, теперь это моя мечта.

Не совсем ответ на мой вопрос, но мне достаточно, чтобы понять. Это то, чего она хочет от жизни. Она добилась успеха в карьере на высоком уровне, никогда не задерживаясь надолго на одном месте.

Я хочу ей сказать: то, что ты талантлива, не означает, что ты кому-то обязана. Единственное, что ты должна ради своего отца, – это найти свое счастье. Переезжай в Чикаго. Не оставляй Макса.

Не оставляй меня.

Но я пообещал Монти, что поговорю с ним, прежде чем говорить об этом с Миллер, и я слишком дорожу ее мечтами, чтобы просить ее отказаться от них ради меня.

Миллер берет вилку и вонзает ее в тирамису, отламывая огромный кусок. Она вздыхает, как будто савоярди [62] и шоколад – ответы на все ее вопросы.

– Как звали твою маму?

– Мэй.

– Мэй, – задумчиво произносит она. – Еще одна буква «М».

Я не могу удержаться от улыбки. Я знал ее всего пятнадцать лет, но она – лучшая из известных мне женщин.

– Жаль, что она не познакомилась с Максом. Уж он бы из нее веревки вил.

– А разве не все мы такие? – спрашивает Миллер, наклоняя голову и подпирая подбородок ладонью, как будто она могла бы сидеть и разговаривать со мной всю ночь напролет. Приятно наконец-то с кем-то поговорить, но, боюсь, когда она уйдет, мое одиночество станет еще более явным.

– Какой она была? – спрашивает Миллер.

– Она была… веселой. Сильной. Настоящей женщиной, какой и должна была быть, воспитывая моего брата и меня. Но она также была мягкой, когда дело касалось нас. – Моя рука находит под столом ее бедро, проводит по оливково-зеленой ткани. – Она была очень похожа на тебя.

Я вполне ожидаю, что Миллер сорвется. Станет утверждать, что я слишком сентиментален в ее присутствии, но мне все равно. Это правда.

– Я был бы рад, если бы рядом с Максом была такая женщина, как она. И как ты.

Она смотрит мне в глаза, но я держусь стойко, не давая обмануть себя тем жестким панцирем, который она носит.

Миллер вздыхает и опускает голову мне на плечо, ее рука скользит по моей.

Я считаю это победой. Еще один момент уязвимости, которому поддается Миллер, вместо того чтобы отшутиться.

– А как звали твою маму? – спрашиваю я.

– Клэр.

– Клэр, – повторяю я. – Ты по ней скучаешь?

– На самом деле я ее не помню. Я была такой маленькой, когда она умерла… но я по ней скучаю. Я никогда по-настоящему не знала, каково это – иметь маму.

Волна эмоций обрушивается на меня как товарный поезд и подступает к горлу, как от боли за нее, так и за моего сына. Будет ли Макс чувствовать то же самое? Будет ли он скучать по матери? Я стараюсь, чтобы ему хватало одного меня, правда, стараюсь, но трудно быть и тем и другим одновременно. Мягким и жестким родителем. Мамой и папой. Только месяц назад я наконец почувствовал, что Макс получает все, и это случилось потому, что в нашу жизнь ворвалась женщина, которая сейчас сидит рядом со мной.