Чтение онлайн

Патрик взмахивал руками, из указательных пальцев у него торчали палочки — нановолокна его кибернетических рук имели настройки принятия форм. Он ударял ими по широким барабанам, дотягиваясь даже до самых далеких — практически в двух метрах от него. Затем обязательно слышался лязг — здесь уже досталось блестящим «тарелкам». Андрей не разбирался в инструментах, ровно так же, как и в нотах. Он был рад, когда это, наконец, закончилось.

— Вы очень хорошо играете, господин музыкант, — довольно отозвался Дэвид, единственный, не считая Патрика, кому все это пришлось по вкусу. — Спасибо, что дали послушать нам. После концерта принято отмечать, я слышал. Так мне рассказывали друзья. Обычно я приходил только на вторую часть, где уже нет музыки. Теперь знаю, что зря.

— Музыка делает гражданина особенным, — гордо возвестил Патрик, превращая палочки на руках снова в пальцы. Они втянулись, шевеля нановолокнами, сменив прозрачный хрустальный на черный. — Не грех и отметить. У меня есть сухпайки. Для ценителей моего творчества ничего не жалко.

Видимо, таковых было не много, догадался Андрей, иначе Патрик не был бы таким щедрым. Или статус Дэвида сделал его более отзывчивым, или его одобрение. Восхищенное внимание сделало Патрика сговорчивым. По тому, как он дрался, музыкант вовсе не походил на человека, который охотно делает уступки. За помощь Андрей готов был похвалить что угодно, даже его лысую голову.

— Господин Вильгельм Даосский обещал нам сосиски, — напомнил Дэвид и повернулся к сидящему на каменном полу пещеры дроиду: — Вы еще не передумали нас угощать, господин повар?

— Я имею прямую цель доказать, что моя кулинария не хуже этих звуков… — Вильгельм встал и хотел было выпятить грудь, провозгласив точную характеристику услышанному, но передумал, покосившись на кибернетические руки Патрика. — Мой лагерь находится наверху. Здесь, увы, не развести костер.

Музыкант уже сворачивал установку. Удивительно ловко и удивительно быстро. Как оказалось, половина ее была всего лишь голограммой, имеющей очень чувствительные сенсоры движения. Может, сенсоры чувствовали и ветер тоже?

— Все мои вещи здесь, — сказал он, выкатывая из скалистой тьмы байк, горой нахлобученный вещами. — Я бы не отказался от сосисок. И сказал бы, вкусные они или противные. Честно бы сказал — не из зависти, как делают некоторые.

Выбраться на поверхность не составило труда — от зубца Тритона шла удобная непрерывная тропка, многократно протоптанная туристами. Вверх и вверх — упорно и утомительно, но все же лучше, чем прыгать по скалам, норовя свалиться вниз.

Лагерь Вильгельма, как и обещалось, находился неподалеку.

На горизонте показалась едва заметная полоска рассвета, еще не алого и не синего — белесого, превращавшего ночь в предрассветные сумерки. Холод не отступал. Напротив, казалось, стал еще зубастее. Ночная жизнь пустыни притихла, то ли почуяв начало нового дня, то ли окоченев окончательно.

Андрей сидел прямо на земле, подогнув под себя ноги и вытянув руки к огню. Иногда жар ласкал кожу до боли, но следопыт не спешил одергивать ладони, будто копил его про запас. Дэвид уместился рядом, закинув Кубик между лопаток, чтобы тому не было слишком жарко. Он не знал, какую температуру тот может выдержать, а сам разум молчал. «Он вас стесняется», — пояснил служитель порядка, погладив черные грани многогранника, как тельце домашнего зверька.

У Вильгельма здесь уже стояла палатка, несколько мешков поклажи, походная станция, очищающая его схемы от пыли и байк, который он не побоялся оставить в одиночестве, когда его сенсоры уловили звуки музыки. В пище и воде он не нуждался, источником энергии ему служил ядерный сквоч.

Интерактивным костром поделился Патрик, явно желающий сохранить свои сухпайки. Бесплатное угощение смягчило даже самое обидчивое сердце, хотя Патрик утверждал, что оно у него тоже кибернетическое. Ускорители метаболизма изнашивали органы, так что ему было чем похвастаться — левую почку и часть печени пришлось тоже заменить. Вполне возможно, было и еще что-то, что Андрей пропустил мимо дремлющего внимания. Он уже клевал носом, когда послышалось шипение сгоравшего жира. Острый запах вкусной еды ударил в нос, заставив его проснуться.

— Обычно я готовлю прямо в себе, но на открытом огне получается вкуснее, — Вильгельм нанизал мясо на шампуры, для этого он открутил запястья и вставил их туда. Шампуры вертелись медленно, прожаривая мясо равномерно, до золотистой корочки. От этого запаха кружилась голова и рот наполнялся слюной. Андрей вдруг в полной мере почувствовал, насколько сильно он голоден. — Я добавил специальные специи. Всегда подбираю пропорции сам, у меня встроены рецепторы с распознаванием вкуса FK-187, более современных на Марсе не найти. Мои блюда набирают не меньше двухсот баллов по шкале человеческого восторга. Скоро сами узнаете.

Когда заслонка в корпусе Вильгельма плавно откатилась назад, никто не удивился. Когда из его нутра начал валить холодный пар, как из холодильника, ни у кого это так же не вызвало никаких подозрений — охладительные системы дроидов могли принимать самые причудливые формы. Дроид просто решил немного выпустить пар после напряжения своего ядерного реактора — возмущение отбирает много сил, особенно когда с твоим мнением не все согласны. Но когда из глубины стального туловища показались замороженные сосиски, Андрей сначала не поверил своим глазам, а Патрик сказал, что он, быть может, и неплохой повар, если не забывает о кулинарии даже в пустыне. Он готовь признать это, если Вильгельм согласится, что его музыка, так уж и быть, если и не хороша, то по крайней мере не так плоха. Это заявление удивило Андрея еще больше, чем мороженые сосиски из туловища дроида, но он слишком устал, чтобы думать.

Таких как Вильгельм производили лет десять, или двадцать назад, они успели войти в перечень существ, имеющих называться живыми мыслящими гражданами. Коэффициент их интеллекта никогда не падал ниже G-197, что на десять пунктов выше, чем у него самого. Андрей никогда не испытывал ни завести, ни досады по этому поводу, но считал, что делать одинаковую шкалу для людей и дроидов — большая ошибка. Они другие, и мыслят, и действуют по-другому. На первый взгляд этого можно не заметить, как и не заметить их высокий интеллектуальный коэффициент, но это скорее упущение человека, чем несовершенство дроидов. Человеческое внимание не так остро, дроиды скованы законами. Пока что все работает, пока что… единственное, что человек сделал совершенно верно — давал эндельцию только тем, кто формировал свое сознание в отрыве от общей сети. Их мыслящее ядро было все таким же быстрым и емким, но, если бы они имели возможности гипер-серверов… Андрей всегда ежился на этом моменте, отгоняя дурные мысли. Призраки войны на Венере преследовали его, а ведь он ее даже не застал. Страх засел в людях глубоко, отметившись в инстинктах выживания.

Столько лет на Марсе внушали всем, что дроиды — лучшие граждане, но даже спустя эти годы люди испытывали к ним недоверие. Это он видел в глазах прохожих, во взгляде Дэвида, и даже в своем — может, просто им всем не нравится, что кто-то называет дроидов лучше, чем они сами? Никому не хочется быть вторым сортом. Но если тебе это внушают каждый день, невольно начинаешь с этим соглашаться.

Андрею, в принципе, было плевать и на то, если его назовут полным идиотом и будут вбивать это в голову каждый день. Идиотом быть ненамного хуже, чем умным, если в твоей жизни ровным счетом ничего не меняется. Иногда ему казалось, что он может видеть и без всякого ума. Миллионы вероятностей ему заменяла интуиция — для этого он носит в себе сердце… мысли снова начали путаться, когда языки пламени в очередной раз лизнули взгляд.

Гений тот, кто придумал огонь. Нет еще ничего, что так сильно бы парализовывало волю. Стоя как-то на палубе «Кеплера — 19» он наблюдал пылающее Солнце в миллионах километров от корабля, но все равно не мог пошевелиться… охлаждающие системы выли, зрительные фильтры трещали и лопались, а он просто стоял, не в силах оторвать слезящийся взгляд. Пот градом катился с пульсирующих висков, и он готов был сгореть. Тогда он не чувствовал себя лучшим или худшим, он чувствовал себя никем. Но если тебе внушают что ты лучший, в это легко можно поверить. А лучшие всегда знают, как правильно — на то они и лучшие. Тогда-то и пойдет ворох искажений, и лучшие станут ошибкой. Хуже — они станут палачами…