Чтение онлайн

Отец нации, Махатма Ганди, хотел повысить статус неприкасаемых и назвал их «детьми Бога». Пикей считал эту формулировку прекрасной. Ганди всегда хотел самого лучшего и дал им прекрасное имя, которое могло бы облегчить ситуацию. С тех пор как индусы освободились от британцев, власти классифицировали неприкасаемых как scheduled castes [2] и предоставили им билеты на поезд со скидкой и разные льготы, чтобы они могли легче поступать в университеты и участвовать в выборах. Эти перемены были призваны улучшить низкий статус тех, кто не относится ни к какой касте. Принятые законы могли положить конец многовековой дискриминации и помочь в борьбе с несправедливостью. Ведь нужно жить так, как велят законы. Однако древние предрассудки и ценности находились в головах людей еще так глубоко, как слои первичных горных пород. Перемены должны исходить от людей, от их сердец, вывел Пикей.

С двенадцатого года жизни Лотта хотела в Индию. Она прекрасно помнит об этом до сих пор. В седьмом классе показывали фильм о Ганге: кинопроектор гудел, и солнце всходило над рекой… Она помнила дребезжащие в колонках звуки ситара [3] , звон колоколов, доносившийся из храма, и паломников, спускавшихся по лестницам в реку, пока вода не доходила им до пояса. Лотта часто думала о том, что этот черно-белый фильм стал ее первым контактом с Индией. Фильм о Ганге волновал ее больше, чем все, что она изучала в школе. После этого фильма все свои сочинения она писала под этим впечатлением. Она написала длинный и проникновенный текст. Однажды она отправится туда, думала Лотта. Она хотела стать археологом. Она любила копаться в земле и искать вещи. Она мечтала о сенсационных находках и о том, как распутает клубок истории. В школе она по собственной инициативе нарисовала большую картину египетских пирамид и читала о британском археологе Говарде Картере, открывшем гробницу Тутанхамона. Проклятие, с которым столкнулся Картер, завораживало ее. У нее щекотало в животе, когда она читала, что 21 сотрудник, участвовавший в раскопках, умер неестественной смертью. Такие загадки Лотта хотела исследовать. Подростком она стала посещать библиотеку, чтобы брать там книги об НЛО, а потом отправилась в путешествие в Гётеборг, чтобы послушать там доклады о жизни на других планетах во Вселенной. Она подписалась на газету об НЛО и прочитывала каждый номер от корки до корки, горячо убежденная в том, что жители Земли не одни во Вселенной. Одновременно она мечтала о жизни, которой жили раньше. Она представляла, что родилась в XVI веке и ее семья живет в хижине в лесу. Жизнь без удобств и технических устройств. Все было просто и рядом с природой.

Его мама была единственной, кто понимал, кем маленький Пикей являлся на самом деле. Ее звали Калабати, у нее были темно-синие полосатые татуировки на лице, золотое сердце в носу и золотые месяцы в ушах. Единственное, что осталось от нее сейчас, – это латунный подсвечник в форме слона. Теперь это его любимый подсвечник. Пикей всегда думает о матери, когда смотрит на подсвечник, стоящий сейчас на каминном карнизе в желтом доме в лесу.

В деревне ей, как правило, доставалось задание рисовать магические фигуры на стенах домов по случаю ежегодных праздников. У нее был художественный взгляд и золотые руки. Ее работы были очень востребованы, даже среди брахманов. Если приближался праздник, она вставала рано, обмазывала коричневые глиняные стены хижины коровьим навозом и начинала их украшать. Заканчивая работу в доме у одной семьи, она сразу же принималась за работу в соседском доме. За день до праздника Калабати ходила с рассвета до заката от дома к дому и рисовала людей с тонкими ногами и руками, вьющиеся растения и цветы с тонкими листьями. Белый цвет, которым она рисовала на терракотово-красных глиняных стенах, она сделала сама из рисовой муки и воды.

В первом бледно-желтом утреннем свете в день праздника на всех деревенских хижинах можно было увидеть прекрасный орнамент. Все это сотворила Калабати. Пикей смотрел, как мать рисовала на стенах, и спрашивал себя, почему она никогда не рисует на бумаге.

Калабати родилась в племени Кутиа Кондх (Kutia Kondh).

Наш коренной народ – потомки темных лесных людей, которые так долго, как только можно представить, жили здесь, пока не пришел степной народ, не вырубил лес и не начал возделывать пшеницу и рис, – рассказывала она Пикею. – Со степным народом, крестьянами, пришли война и болезни. Степной народ разделял людей на более ценных и менее ценных. До появления степных индусов мы не отличали один народ от другого. В то время не было человека, который жил в больших лесах более достойно, чем мы.

Мать была единственным человеком, которого он действительно знал. Остальная семья была ему почти чужой. Когда отец и братья приезжали субботним вечером из города, чтобы провести свободное воскресенье дома в деревне, у него возникало смешанное чувство. Отец ставил свой велосипед у стены дома и поднимал его вверх, а он начинал плакать от страха. «Не плачь же, посмотри, твой папа приехал со сладостями для тебя», – пыталась успокоить его Калабати. Тогда он умолкал, крепко сжимал зубы, брал, всхлипывая, сладкие хрустящие бурфи [4] , воздушные и влажные гулабджамун [5] или тягучую английскую карамель из руки отца и сползал к матери на колени.

Каждое утро Калабати купала его в реке Кондподе. Иногда они спускались вниз к большому водовороту. Там пахло дикими цветами, растущими на берегу, и круглыми лепешками из коровьего навоза, которые сохли на освещенном солнцем склоне. Мать предупреждала, что нужно быть осторожным и не заплывать далеко, вытирала его спину кончиком сари и натирала все его тело кокосовым маслом так, что он сверкал на солнце.

Потом Пикей забирался на камень, гладкий от бурной воды, нырял, плавал и снова забирался на камень. Он мог это делать целую вечность. Он никогда не замерзал и никогда не простужался, поскольку толстый слой масла на его коже заставлял воду стекать каплями и поддерживал его тело в тепле так долго, пока солнце стояло высоко на небе. Летом, незадолго до сезона дождей, ручей и река почти пересыхали. Плотина Хираку, которую построили для заплыва на каноэ, забрала у реки Маханди большие массы воды. В начале июня там, где было русло реки, тек лишь маленький ручеек. Нехватка воды была бичом для жителей деревни. Когда они в обмен на это получали электричество, страдания, по крайней мере, обретали смысл, но электричество, которое производилось на гидроэлектростанции, использовалось совсем в другом месте. В вечерних сумерках все еще потрескивал костер и пылали масляные лампы. Когда река и ручей почти высыхали, Калабати с другими жительницами деревни в больших песчаных дюнах копала временные колодцы. В ямки глубиной в один метр со всех сторон стекала вода. Воду до дома Калабати носила в помятых, погнутых жестяных ведрах. Одно ведро на голове и по одному – в каждой руке.

Священники говорили, что неприкасаемые оскверняли все, что было чистым и святым. Когда Пикей приближался к деревенскому храму, его всегда закидывали камнями. Однажды (в тот год Пикей как раз пошел в первый класс) он спрятался в листве, готовый отомстить за всё. Когда начался ритуал и священники принесли наполненные глиняные кувшины, он вытащил рогатку, собрал камни с земли, зарядил и выстрелил. Пиф! Паф! Вода медленно начала просачиваться из разбившегося кувшина. Священники обнаружили мальчика и погнались за ним через всю деревню. «Мы тебя убьем!» – кричали они. Он спрятался в кустарнике из кактусов. Иголки нещадно вонзались в его тело, и он думал, что даже растения стремятся причинить ему боль. Спустя некоторое время он, окровавленный, отправился домой, чтобы мама его утешила. Мать гладила его по спине и мягко говорила о мире. Даже зная, что неприкасаемые и коренной народ враждебны друг другу, Пикей не знал, почему брахманы пришли в ярость из-за него. Он не понимал, почему он должен держаться подальше от храма, и у него не было объяснения, почему в него бросали камни. Все это лишь причиняло ему боль. Мать скрывала от него правду и приправляла свои утешения приукрашенными аргументами.

Когда дети из высшей касты случайно касались Пикея, они быстро бежали мыться в реке. «Почему они это делают?» – спрашивал он. «Потому что они грязные и неплохо, если они лишний раз помоются», – отвечала мать. «Им действительно нужна ванна! Фу, какие они были грязные!» – повторяла она до тех пор, пока его тревога не исчезала.

Калабати не имела права ходить в школу, она не умела ни писать, ни читать. Но она знала много других вещей. Она могла создавать собственные цвета, рисовать красивые орнаменты и смешивать листья, семена и корни растений для природной медицины. Ее жизнь состояла из ежедневных обязанностей. Каждый день работы выполнялись по заведенному распорядку. Она вставала затемно. Ее будильниками были кукарекающие петухи, а часами – положение утренней звезды на небосводе. Пикей еще оставался лежать на своей соломенной циновке на полу и слышал, как она моет пол, веранду и двор смесью воды и коровьего навоза. Ему казалось странным, что она использует коровьи какашки, чтобы навести чистоту, и это долгое время оставалось одной из загадок жизни, до тех пор, пока мать не объяснила ему, что это намного более действенное чистящее средство, чем белый химический порошок из деревенского магазина. Когда Калабати заканчивала убирать дом, то собиралась в путь, чтобы ухаживать за кукурузным полем семьи, а затем купаться в реке. Вернувшись, она стояла в своем темно-синем сари на свежевымытой веранде. Ее мокрые кудрявые волосы сверкали на утреннем солнце, когда она потихоньку выжимала хлопковой тряпкой воду из длинных прядей волос. Затем куст туласи [6] с благоухающими зелено-лиловыми цветами получал воду под пение мантры. После она шла в кухонный угол, окунала указательный палец в тяжелую каменную миску с красной киноварью, нажимала пальцем посередине лба и смотрелась в треснувшее зеркало. Наклонившись вперед, она рисовала себе толстые линии-подводки вокруг глаз. Подводку Калабати делала сама из смеси сажи и гхи, топленого концентрированного масла.

Когда мать была готова, Пикей вставал, сворачивал циновку и получал точку из черной подводки посередине лба, она защищала его от злых сил, говорила Калабати. Кроме того, он получал немного гхи на лоб. Снаружи, на солнце, масло таяло и текло на лицо. Масло было способом показать остальной деревне, что их семья не была бедной. «Не все могут позволить себе масло и молоко, – говорила Калабати. – Но мы можем». Только посмотрите, у семьи Маханандиа так много масла, что оно течет со лба ребенка – так, надеялась она, будут думать жители деревни. Чистое тело, расчесанные волосы, подводка и масло на лбу – Пикей был готов встретить новый день.

Коренной народ, к которому относилась его мать, охотился тысячи лет в джунглях и расселялся на полянах. Между тем большинство родственников Калабати уже давно не охотились, они собирали глину со дна русла реки, лепили и обжигали кирпичи. Только брат матери все еще промышлял охотой. Пикей получил от него в подарок перо павлина и привязал его веревкой вокруг головы, чтобы красться по лесу и играть в охотников. У Пикея были длинные заплетенные волосы, и он был горд своими косами. Калабати отпустила ему волосы, поскольку в глубине души очень хотела девочку. Он охотно использовал косы, чтобы показать, как силен. Он привязывал камень к волосам, поднимал его волосами с земли и кричал торжествующе: «Теперь вы видите, какие у меня сильные волосы!»

Другие мальчики, у которых не было косичек, поражались. Они никогда не видели ничего подобного. Часто он ходил голый и носил браслеты или ремни, на которых висели белые ракушки. Все дети кутия кондх в деревне бегали голые. Кастовые индусы считали коренных жителей странными. Их собственные дети носили платья.

Калабати поклонялась солнцу и небу, обезьянам и коровам, павлинам, кобрам и слонам. Она поклонялась пахнущему лакрицей кусту туласи, священному фикусу и дереву ним [7] , ветви которого из-за его антибактериального сока использовались в качестве зубных щеток. Для Калабати все божественное было безымянным. Бог был во всем, что можно было увидеть и что жило вокруг нее. Много раз в неделю она ходила в чащу, где деревья стояли так плотно друг к другу, что ветки и листья образовывали стены и крышу. Там она собирала камни, зеленую нехоженую траву, раскладывала немного масла и распыляла красный красящий порошок. В этом природном «храме» она молилась всему живому в лесу, и прежде всего деревьям, которые наравне с солнцем были высшими божествами.