Чтение онлайн

Отмечаю это место, поднимаю глаза – передо мной на подносе его особенный чай и мой самый обычный кофе.

Его зовут Виталий, и я говорю ему: «Виталий в Италии», – он кивает и соглашается: «Это точно», – но по его лицу не скажешь, что он в восторге от моей шутки.

– Я приехал сюда, когда мне было четыре года, – начинает он. – С родителями. Мой отец был диссидентом. Советский Союз он не любил. Мы жили в Реджо-Эмилии. Это было в 1971 году. Мы прожили там шесть лет. Но маме Реджо-Эмилия не нравилась. Она хотела вернуться в Советский Союз. Там мы жили в Москве. А потом оказались в Реджо-Эмилии. Конечно, о ней можно сказать много хорошего, мы жили на южной окраине, в районе Буко-дель-Синьоре. Да, Реджо-Эмилия не самое плохое место, но, если сравнивать ее и наш район Буко-дель-Синьоре с Москвой и Замоскворечьем, то понятно, что мама была не так уж неправа, предпочитая Москву. Ну и вот, мы вернулись в Москву, мы с мамой. Отец не поехал.

– Он боялся?

– Он боялся. Но что ему было делать без нас в Буко-дель-Синьоре? Один, без семьи, еще и русский. Так прошло шесть месяцев. А потом он приехал к нам в Москву. Его арестовали в аэропорту. Девять лет лагерей. Он вышел в восемьдесят пятом. Мама умерла. Опухоль головного мозга. Ей было сорок семь. Несчастная женщина. Да и отец тоже несчастный человек. Он прожил еще три года. Умер от сердечного приступа.

Типичная русская история. Если угодно, русская история ХХ века, дочь холодной войны. Папа был политическим беженцем, демократом, он жил политикой, а я ее не люблю. Он боролся за мир, в котором будет возможна свободная торговля, в котором каждый сможет говорить что думает, я этот мир отчасти застал и, надо сказать, воспользовался им, хотя никогда за него не боролся, и не скажу, что он мне очень нравится. Демократия не вызывает у меня восторга, признаюсь, я не очень уважаю нас – народ, избирателей. Кто мы такие, чтобы принимать решения? Основная масса людей невежественна и чаще всего труслива. Если бы у меня спросили, как распределить государственные ресурсы, думаю, бoльшую часть я раздал бы своим друзьям.

Есть в русских и в России одна вещь, которую я не могу объяснить. В России я прожил несколько захватывающих лет – это был, пожалуй, один из самых интересных и увлекательных периодов в моей жизни, но, когда слушаешь со стороны истории русских людей, в них столько печали.

Александр Зиновьев в романе «Зияющие высоты», за который в 1976 году он был исключен из рядов КПСС, а в 1977-м лишен всех государственных наград, включая боевые, всех ученых степеней и даже исключен из Философского общества, в котором никогда не состоял, а его дочь и сын потеряли работу, так вот в «Зияющих высотах» Зиновьев пишет, что пессимист в России – тот, кто думает, что хуже быть не может, а оптимист – тот, кто говорит: «Нет, хуже быть может!»

Жизнь Анны Ахматовой словно подтверждает эти слова Зиновьева.

Открываем ее биографию, написанную Элен Файнштейн, и на первой же странице читаем: «Многие мужчины восхищались ее красотой, но все три брака Ахматовой оказались несчастливыми».

И, как пишет Фокин, «она – частный человек, беспартийный, лирический поэт, одинокая женщина, не умеющая без посторонней помощи включить газовую конфорку, – трижды была предметом обсуждения и осуждения Центрального комитета правящей партии. Три запретительных постановления ЦК ВКП (большевиков)! Можно подумать, у большевиков других забот не было…»

Со стороны – ужасная жизнь.

И все-таки, мне кажется, это была удивительная жизнь, как удивительна и сама Россия. Для меня Россия – удивительное место. Страшное, но все равно удивительное. Я много работал в России. Я был там очень одинок, Россия – идеальное место для одиночества.

Где отовсюду исходит свет, и вам так мало надо. Краюшку хлеба, и каплю молока, да это небо, да эти облака!

Из молодых поэтов, окружавших Ахматову в последние годы, ближе всех к ней был Анатолий Найман. После ее смерти он напишет книгу «Рассказы об Ахматовой», которая получит широкую известность в России и будет переведена на многие иностранные языки.

«Неблагополучие, – пишет Найман, – необходимая компонента судьбы поэта, во всяком случае поэта нового времени. Ахматова считала, что настоящему артисту, да и вообще стоящему человеку, не годится жить в роскоши. „Что это он фотографируется только рядом с дорогими вещами? – заметила она, рассматривая в журнале цветные фотографии Пикассо. – Как банкир“. <…> Когда Бродского судили и отправили в ссылку на север, она сказала: „Какую биографию делают нашему рыжему! Как будто он кого-то нарочно нанял“».

В 1914 году вышел второй поэтический сборник Ахматовой под названием «Чётки».

По словам Аманды Хейт, успех «Чёток» превзошел даже успех «Вечера», превратив Ахматову в одного из известнейших русских поэтов. В России все популярнее становится игра – чтение «Чёток» на память: один начинает читать стихотворение из сборника, другой его заканчивает.

Как пишет Ольга Черненькова, ее мужа, Николая Гумилева, стали называть «Николаем Ахматовым», а их вместе «Ахматовыми».

В «Чётках» есть стихотворение «Венеция». Приведу его здесь:

Как тут не вспомнить книгу Павла Муратова «Образы Италии», то место, где он пишет: «Камни Флоренции, так кажется, легче, чем камни, из которых сложены другие города». Прочитав эти строки, я подумал о себе: «Вот олух, тебе до Флоренции тридцать пять минут на поезде. Чего ты ждешь, почему не съездишь туда?» Любовь русских к Италии удивительна.

Анна Ахматова учит итальянский, чтобы читать Данте в подлиннике. В стихотворении «Муза» 1924 года она обращается к музе:

Годы спустя на вопрос, читает ли она Данте в оригинале, Анна Ахматова ответит: «Я делаю это всю жизнь».

Мандельштам тоже, насколько известно, учил итальянский, чтобы читать Данте. Ему очень нравилось, как у нас, итальянцев, во время разговора работает речевой аппарат, как мы артикулируем звуки, как прижимаем язык к передним зубам. Он называет итальянский «самым дадаистическим из романских языков» и задается вопросом, «сколько сандалий износил Алигьери», пока писал «Божественную комедию». Я не поэт, но мне кажется, именно такой вопрос должен был задать один поэт другому, русский – итальянскому.

Достоевский, приехав в Петербург в пятнадцать лет, в письмах отцу в Москву сообщал, что погода в Петербурге стоит «прелестнейшая, итальянская»: в Италии он никогда не был, но для него, пятнадцатилетнего русского юноши тридцатых годов девятнадцатого века, итальянское – синоним прелестного.

Базаров, главный герой одного из великих романов девятнадцатого века, считает, что «русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения» (роман И. С. Тургенева «Отцы и дети»). Думаю, что нам, итальянцам, это понятно как никому другому. Но если русские так критично относятся к себе, то нам остается только удивляться, почему они такого высокого мнения о нас, почему все итальянское кажется им «прелестным».