Чтение онлайн

В благодарственном письме Ахматова пишет: «Это известие, пришедшее ко мне из страны, которую я нежно любила всю жизнь, пролило луч света на мою работу».

Эта страна – Италия, эта страна – мы.

Анна Ахматова нежно любила нас всю жизнь. Мы счастливчики.

Когда арестовали Бродского, обвинив его в тунеядстве и приговорив к пяти годам принудительных работ на Севере, она сделала все возможное, чтобы он как можно скорее вернулся в Ленинград.

В 1961 году в Советском Союзе огромным тиражом вышел сборник стихотворений Ахматовой.

И к тому финальному моменту, когда 5 марта 1966 года в возрасте семидесяти шести лет Анна Ахматова, всегда так нежно любившая нашу страну, ушла из жизни в подмосковном санатории в Домодедово, она была одним из самых уважаемых людей в Советском Союзе. В глазах всех она выглядела победителем. Всех, кроме собственного сына.

По свидетельству Наймана, «когда однажды кто-то из близких сказал, что у ее сына трудный характер, она ответила резко: „Не забывайте, что его с девяти лет не записывали ни в одну библиотеку как сына расстрелянного врага народа“».

Иосиф Бродский посвятил Ахматовой эссе, в котором, в частности, пишет: «Сострадание героям „Реквиема“ можно объяснять горячей религиозностью автора; понимание и всепрощение, кажется превышающие мыслимый предел, рождаются ее сердцем, сознанием, чувством времени. Ни одна вера не даст силы для того, чтобы понять, простить, тем более пережить гибель от рук режима одного и второго мужа, судьбу сына, сорок лет безгласия и преследований. Никакая Анна Горенко не смогла бы такого вынести; смогла – Анна Ахматова, при выборе псевдонима прямо провидевшая грядущее.

Бывают в истории времена, когда только поэзии под силу совладать с действительностью, непостижимой простому человеческому разуму, вместить ее в конечные рамки. В каком-то смысле за именем Анны Ахматовой стоял весь народ, чем объясняется ее популярность, что дало ей право говорить от имени всех людей и с ними говорить напрямую. Ее поэзия, читаемая, гонимая, замурованная, принадлежала людям. Она смотрела на мир сначала через призму сердца, потом через призму живой истории. Другой оптики человечеству не дано.

Просодия – время, хранимое языком, – свела две перспективы в единый фокус. Умение прощать она почерпнула здесь же, ибо всепрощение не религиозная добродетель, а свойство времени, земного и метафизического. Стихи ее уцелеют независимо от того, опубликуют их или нет, потому что они насыщены временем, а язык древнее, чем государство, и просодия сильнее истории. Да и не нужна ей история, а нужен поэт – такой, как Анна Ахматова».

Один вопрос так и остается для меня открытым: почему Россия внушает мне страх?

Казалось бы, что тут непонятного: ядерный потенциал сегодняшней России в той или иной степени пугает всех, но я говорю не об этом страхе.

Я пишу эти строки в конце сентября 2022 года, сидя на кухне у себя в Казалеккьо-ди-Рено.

Несколько недель назад у меня дома раздался телефонный звонок. Из Москвы звонил один из сотрудников Института перевода – российской организации, которая финансирует переводы с русского языка по всему миру.

Институт приглашал меня в Армению, где в начале октября проходит конгресс переводчиков. Я расстроился, что не смогу туда поехать: в начале октября в Парме должен был состояться фестиваль, который я организую.

«Было бы здорово съездить в Армению, – сказал я, – я был там в девяносто шестом. Но сейчас не могу, как-нибудь в другой раз».

Тогда, в 1996-м, мне очень понравилась Армения, ее бедность и основательность.

Каждый день я ходил в театр в центре Еревана слушать концерты: в многострадальной Армении, в этой беднейшей стране, каждый день проходили бесплатные концерты классической музыки.

Какими красивыми бывают несчастные страны, какими красивыми бывают несчастливые жизни – такие, как у Анны Ахматовой!

Армяне, с которыми я познакомился в 1996 году, рассказывали, что у них серьезные проблемы с электроснабжением и что великий армянин Шарль Азнавур из своего кармана оплачивает электроэнергию для половины страны.

Не знаю, правда ли это.

А вот что правда, так это то, что Симона, моя подруга из Сардинии, в день смерти Шарля Азнавура прислала мне эсэмэску – это была фраза, которую Азнавур произнес в одном из интервью 2014 года: «У счастливых людей нет истории. История есть только у несчастных».

Но я хотел рассказать не об этом. Рассказать я хотел о том, чем закончился наш не очень удачный телефонный разговор с сотрудником Института перевода, пожелавшим мне под конец здоровья и мира.

Я в ответ тоже сказал: «Здоровья и мира».

Я был тронут.

И вдруг подумал, что никогда никому не желал мира.

И что в Италии пожелание мира и добра отсылает ко временам моих бабушек и дедушек, родившихся в 1915 году.

Если бы в детстве кто-нибудь из знакомых пожелал мне мира и добра, я принял бы это за шутку.

И вот в 2022 году, сидя у себя на кухне в Казалеккьо-ди-Рено, тронутый и взволнованный, я желаю здоровья и мира сотруднику московского Института перевода.

Вот это меня и пугает.

Дела у нас настолько плохи, что еще мои дети и внуки будут желать друг другу мира.

Дерьмовый у нас мир.

Как я уже говорил в самом начале и несколько раз это повторял, замысел этой книги родился, когда я заканчивал работу над романом о Фёдоре Михайловиче Достоевском с подзаголовком «Всё ещё кровоточит». Он носит автобиографический характер.

Я страстно увлекаюсь русской литературой, получил диплом по русской филологии, перевожу романы с русского языка и читаю курс перевода с русского в Миланском университете лингвистики и коммуникаций.

Все это началось, когда мне было пятнадцать лет, в маленькой комнатке на верхнем этаже нашего загородного дома в Базиликанове, в провинции Парма, где мне в руки попало «Преступление и наказание» Достоевского – первый русский роман, который я прочитал.

И когда я дошел до того места, где Раскольников, главный герой «Преступления и наказания», говорит: «Мне… надо было поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек?» – и признается, что «хотел Наполеоном сделаться», – я, пятнадцатилетний, отложил книгу и спросил себя: «А хочу ли я узнать, вошь я или человек? Хочу ли я быть Наполеоном?» И у меня было ощущение, что эта книга, изданная сто двенадцать лет назад в трех тысячах километров от меня, вскрыла во мне какую-то рану, которая еще не скоро перестанет кровоточить.