Чтение онлайн

Как вспоминал драматург Михаил Вольпин, Ахматова дарила этот сборник предварительно склеив несколько страниц.

Тех, где были напечатаны стихи, посвященные Сталину.

Стихи, которые она ненавидела.

И тем не менее она их написала и опубликовала, хотя, судя по всему, сделала это напрасно.

Родственникам разрешается приезжать и навещать заключенных, но для Ахматовой с ее больным сердцем (она принимает нитроглицерин, и, по-моему, это абсолютно правильно – в определенное время дня просто говорить: «Мне нужно принять нитроглицерин») совершить такую поездку очень непросто: Ленинград от Омска, где отбывает наказание Лев, отделяет больше трех тысяч километров.

Как напишет Лев, «Стенли меньше готовился искать Ливингстона, чем мама повидать меня».

Но когда мать решает приехать к нему, он переживает за нее и пытается отговорить.

А когда она в конце концов так и не приезжает, Лев говорит, что это его не удивило. «Мама, как натура поэтическая, страшно ленива и эгоистична».

В 1956 году Лев Гумилёв наконец вышел на свободу. Ахматова проживет еще десять лет, но до самой смерти ее отношения с сыном так и не наладятся.

По словам Бродского, однажды Лев сказал матери: «Для тебя было бы даже лучше, если бы я умер в лагере».

С 1961 по 1966 год они ни разу не общались.

В начале 1966 года Ахматова с инфарктом попала в Боткинскую больницу. Но, когда Лев приехал навестить ее, в палату его не пустили, потому что его имени не было в списке тех, кому разрешалось ее проведывать [79] .

Ахматова внесла его в этот список. В больнице она провела еще несколько недель, но Лев больше не появлялся.

5 марта 1966 года Анна Ахматова умерла.

1989 год, когда отмечалась столетняя годовщина со дня ее рождения, был объявлен ЮНЕСКО годом Анны Ахматовой. Говорят, Лев Гумилёв, ставший уже именитым антропологом, хотя его вклад в науку оценивается неоднозначно, вспоминая мать, повторял: «Лучше бы было наоборот. Лучше бы я раньше нее умер».

Я уже упоминал, что параллельно с работой над этой книгой я провожу презентации своего романа, названного «Невероятная жизнь Фёдора Михайловича Достоевского» с подзаголовком «Всё ещё кровоточит». Встречаясь с читателями, под конец я обычно произношу расхожую фразу – пусть и немного банальную, как все расхожие фразы: «Его жизнь – как роман». Она вполне применима к Достоевскому, на мой взгляд, потому, что он прожил поистине невероятную, необыкновенную жизнь, заслуживающую отдельного рассказа независимо от того, был ли он одним из величайших писателей всех времен. И еще я обычно говорю, что жизнь Достоевского, прочитанная как роман, примечательна тем, что это не русский роман.

Один мой знакомый, большой любитель немого кино, несколько лет назад сказал мне, что на сленге, которым пользуются поклонники немого кинематографа, выражение «русский финал» означает полную противоположность счастливому финалу.

В России существует расхожее мнение, что оптимист – это плохо информированный пессимист. Например, Чехов считал себя оптимистом, но, если бы он был хорошо информирован, то стал бы пессимистом, как и все информированные люди.

Что я всем этим хочу сказать: русские романы кончаются плохо, а жизнь Достоевского заканчивается хорошо. На момент смерти он стал тем, кем хотел стать всю жизнь, – величайшим русским писателем своего времени.

Есть один пункт, в котором жизни Ахматовой и Достоевского существенно отличаются, потому что Ахматова в той или иной мере всегда была тем, кем хотела быть, – величайшим из русских поэтов своего поколения. Однако сути это не меняет: ее жизнь, прочитанная как роман, тоже увенчивается счастливым финалом.

В начале 1960-х [80] ей выделяют дачный домик в Комарово, в часе езды на поезде от Ленинграда; она получает письма со всей России; у нее часто бывают молодые поэты Бродский, Найман, Бобышев, Рейн и Волков, которые преклоняются перед ней и скрашивают последние годы ее жизни.

Как рассказывает Найман, однажды в 1965 году «комаровская почтальонша принесла телеграмму с просьбой американского профессора такого-то принять его в такое-то время.

Ахматова буркнула: „Чего им дома не сидится? “»

Но все-таки решила его принять.

«Профессору было лет сорок, он имел обширные планы – намеревался писать сравнительную историю нескольких государств, в том числе Соединенных Штатов и России и, кажется, Турции и Мексики, на протяжении нескольких десятилетий не то девятнадцатого, не то двадцатого века.

Сейчас он собирал материалы по России и, в частности, от Ахматовой хотел узнать, что такое так называемый „русский дух“.

Он объяснил с прямотой богатого бизнесмена: „В Америке мне сказали, что вы очень знаменитая, я прочел некоторые ваши вещи и понял, что вы единственный человек, который знает, что такое русский дух“.

Ахматова вежливо, но достаточно демонстративно перевела разговор на другую тему.

Профессор настаивал на своей. Она навстречу не шла и всякий раз заводила речь о другом, всякий раз все суше и короче».

Наконец гость в раздражении спрашивает уже у Наймана, не знает ли он, что такое русский дух.

«„Мы не знаем, что такое русский дух!“ – произнесла Ахматова сердито.

„А вот Фёдор Достоевский знал!“– решился американец на крайний шаг. Он еще кончал фразу, а она уже говорила:

„Достоевский знал много – но не все. Он, например, думал, что если убьешь человека, то станешь Раскольниковым. А мы сейчас знаем, что можно убить пятьдесят, сто человек – и вечером пойти в театр“».

Когда американский поэт Роберт Фрост посетил Советский Союз, он выразил желание встретиться с Ахматовой. Наверху решили, что встречу такого уровня лучше организовать на большой даче академика Михаила Алексеева, где стол был сервирован серебряными столовыми приборами и хрустальными бокалами.

Как рассказывала Ахматова, выйдя на веранду, они с Фростом сели на плетеных стульях и начали беседовать: разговор двух поэтов.

«Роберт Фрост, посмотрев на прекрасные корабельные комаровские сосны, спросил:

– Мадам, а что вы делаете из этих сосен?

– Ничего.

– А я бы делал карандаши они никогда не заканчивались бы».

Помолчав немного, Ахматова ответила: «У нас за дерево, поваленное в дачной местности, штраф пятьсот рублей».

В Комарово ее навещает Генрих Бёлль. Он говорит, что гордится знакомством с Анной Ахматовой.

Оксфордский университет присваивает Ахматовой почетную степень доктора, она удостаивается международной премии «Этна-Таормина», присуждаемой Европейским сообществом писателей.