Чтение онлайн

Парты — если это вообще можно так назвать — больше похожи на узкие резные столы из светлого дерева. С гладкой поверхностью, тёплой на ощупь, с аккуратной выемкой под перо и неглубоким желобком, чтобы чернила не стекали вниз. Ни одной привычной прямой линии: всё скруглено, обтекаемо.

Девушки рассаживаются. Неловко. Кто-то садится на самый край, словно готова в любой момент вскочить и сбежать. Кто-то мнётся, поправляя платье, кто-то оглядывается по сторонам.

Служанки выстраиваются вдоль стен. Теперь они не кричат. Говорят спокойно, почти вежливо. И от этого становится не по себе куда сильнее, чем от криков.

— Сегодня вы начнёте обучение, — сообщает одна из них ровным, отработанным голосом. — Письмо. Чтение. Основы.

Девушки кладут на столы листы — кто осторожно, кончиками пальцев, будто боится, что бумага может обидеться, кто торопливо, со стуком, сразу выдавая нервозность. Листы шуршат, съезжают, один угол задирается, другой цепляется за край стола. Кто-то машинально разглаживает поверхность ладонью, кто-то сжимает лист так, будто сейчас его отнимут. Взгляды бегают, губы поджимаются, плечи напряжены.

А потом нам показывают буквы.

Служанка поднимает образец — медленно, с паузой, давая всем время рассмотреть. Символы незнакомые, округлые, с завитками и тонкими штрихами. Красивые, выверенные, будто их рисовали не для обучения, а для того, чтобы внушать благоговение. Несколько девушек тихо ахают, кто-то наклоняется вперёд, прищуриваясь, кто-то наоборот откидывается, словно надеясь, что буквы сами отпечатаются в голове.

И вот тут происходит странное.

Я смотрю на первую букву — и понимаю её.

Не глазами. Где-то глубоко, на уровне ощущений — как родной звук, как знакомый запах, как слово, которое всегда было со мной. В груди что-то тихо щёлкает, встаёт на место.

Ага… — думаю я, сдерживая усмешку, чувствуя, как уголок губ всё же дёргается. — Значит, тело язык знает. Отлично. Хоть кто-то в этой ситуации оказался полезным.

Я краем глаза смотрю на остальных. На пустые лица. На растерянные взгляды. На то, как некоторые пытаются угадать смысл, повторяя линии в воздухе пальцем, словно это поможет.

И вот тогда доходит второе.

А вот письмо… письмо будет моим личным адом.

— Повторяйте, — говорят служанки.

И начинается цирк.

Кто-то замирает, уставившись на лист. Взгляд стеклянный, пустой. Кто-то берёт перо так, словно это холодное оружие, и держит его над бумагой, не решаясь опустить, как будто боится, что за ошибку тут же отсекут руку. У одной девушки пальцы дрожат мелкой дрожью, чернила капают вниз, расползаются жирными кляксами, превращая лист в жалкое месиво. Она смотрит на это с ужасом, будто только что собственными руками разрушила свою жизнь.

У другой перо выскальзывает, падает, пачкая платье, и та едва не рыдает, судорожно оттирая ткань ладонью, делая только хуже. Третья выводит что-то похожее на каракули ребёнка — линии кривые, несмелые, обрывающиеся на полпути. Четвёртая просто сидит, зажав перо в кулаке, и не пишет вообще. Смотрит в лист, как в приговор.

Я перевожу взгляд с одной на другую и чувствую, как внутри поднимается холодное, почти ленивое превосходство.

Серьёзно? — думаю я. — Вот это — отбор? Это лучшие из лучших?

Они не просто не умеют писать. Они не понимают, что делают!

— Осторожно!

— Не так!

— Ты держишь неправильно!

Шипение, резкие замечания, сдавленные всхлипы. Воздух быстро наполняется напряжением и запахом чернил.

Итак, — делаю мысленный вывод. — Грамотность здесь — роскошь. Значит, думать не поощряется.

Беру перо.

Пальцы сначала сопротивляются. Но моторика не подводит. Руки помнят движение. Пусть не это перо — но тысячи других инструментов, от которых зависели расчёты, прогнозы и решения.

Я веду первую линию.

Ровно.

Вторую.

Чисто.

Третью.

И буква ложится на лист так, будто всегда там была. Чернила не растекаются. Клякс нет. Линии уверенные, спокойные, взрослые.

Ну надо же, — усмехаюсь про себя. — Я ещё и это умею. Мир продолжает меня удивлять.

Вокруг — хаос.

Кто-то уже испачкал руки по локоть, у кого-то чернила текут по пальцам и капают на пол, оставляя тёмные пятна. Кто-то пытается стереть написанное ладонью, размазывая ещё хуже, и от этого тихо всхлипывает. Одна девушка не выдерживает и начинает рыдать в голос — судорожно, уткнувшись лбом в стол. За ней почти сразу срывается вторая, потом третья. Плач разный: злой, тихий, истеричный. Кто-то глотает слёзы, закусывая губу до крови, кто-то закрывает лицо рукавами, дрожа всем телом.

Зависть висит в воздухе плотнее чернильного запаха. Я чувствую её кожей. Взгляды скользят ко мне — сначала украдкой, потом всё откровеннее. Кто-то смотрит с ненавистью. Кто-то с отчаянием. Кто-то так, будто я украла у них что-то очень важное — шанс, надежду, будущее.

Я продолжаю писать.

Медленно, без спешки, без единой ошибки. Строчка за строчкой.

И да — в этот момент внутри поднимается чистое, кристальное злорадство.

Не гордость.

А именно оно.

Ну что, девочки, — думаю я, не поднимая головы. — Плачьте. Завидуйте. Привыкайте. Потому что это только начало.

Служанка останавливается у моего стола.

Молчит.

Я чувствую её взгляд кожей, чувствую, как в зале постепенно становится тише — плач не исчезает, но внимание смещается. И я продолжаю писать. Потому что если уж играть в эту игру — то спокойно, уверенно и красиво.