Чтение онлайн

— Дорого?

— Не забивай голову лишней информацией, — отмахнулся шеф, и во мне проснулся дремавший эти дни бухгалтер.

Интересно, какой спектр услуг вообще возможен при найме, и сколькими из них воспользовался мой расточительный шеф? Дайте мне прайс, пожалуйста!

— У тебя в глазах цифры, как на старом кассовом аппарате скачут, — усмехнулся Костик. — Я так и слышу: дзинь-дзинь-дзинь. Успокойся, тебе на вознаграждение хватит.

— А на потом останутся? Учти, я зарплату люблю круглый год получать, — заметила я, ерзая на удобном мягком кресле.

— На хлеб с маслом для родного бухгалтера наскребу, — пообещал Колчановский.

Я покивала головой, показывая, что такой ответ принят, но любопытство о стоимости крылатого удовольствия не исчезло.

— Костя…

— Угомонись, — строго велел Константин Горыныч. — Я ничего лишнего в заказ не включал, и к цвету салона тоже не стал придираться. Гляди в иллюминатор, пичкай меня ядом и рассказывай про своего дядю.

— Пристегните, пожалуйста, ремни, — с приятной улыбкой произнес стюард. — Мы взлетаем.

Я щелкнула замком ремня и устремила взгляд в иллюминатор. Самолет медленно тронулся с места. Где-то за спиной остались белоснежные гиганты, на чьих бортах красовались названия авиакомпаний. Серое полотно аэродрома бежало всё быстрей и быстрей, и, наконец, стало отдаляться — мы оторвались от земли. Я перевела взгляд на своего спутника и подумала, что впервые не боюсь летать. Может, дело было в Косте, а может в том, что самолет был только для нас, и от этого рождалось ощущение чего-то основательного и безопасного.

А потом мысли вернулись к недавнему разговору.

— Ты хоть что-то обо мне знаешь? — полюбопытствовала я.

— О тебе достаточно, — ответил Колчановский. — Твоей семьей я не интересовался.

— Потому и не знаешь, почему я уехала из родного города, — кивнула я, вспомнив его вопрос, заданный еще неделю назад. — Отвечаю. Уехала из-за дяди.

Кольцов Иван Васильевич — человек своеобразный. Одно время он вычеркнул нас с родителями из своей жизни и не вспоминал много лет. Хотя нет, не так, он просто перестал общаться с братом, которого считал слабаком и рохлей. Однако я получала от него подарки на новый год и на день рождения. Дядя Ваня не пропустил ни одной из этих дат. Но в гости к нам не заходил, к себе не приглашал. Изредка звонил папе, разговаривал пару минут и отключался.

А когда мне исполнилось шестнадцать, дядя вдруг решил воссоединиться с братом и его семьей. Произошло это после его пятого развода. И вот с тех пор его в моей жизни стало слишком много. Мне кажется, дядя Ваня порой забывал, что он просто дядя, а не мой отец. Его слово должно быть решающим, его мнение приоритетным. Виной такому повышенному вниманию стало то, что дядя, затолкав гордость куда поглубже, прошел обследование и узнал, что детей у него не будет никогда. Но была я! Пусть и не совсем родной, но все-таки ребенок. Это-то и стало приговором… для меня.

Он лез в мою учебу, ходил на родительские собрания, навещал учителей, чем доводил их до нервного тика и истерик. Мне даже боялись ставить оценки. Просто Иван Васильевич жутко обижался, если я получала тройку, считая это личным оскорблением. Причем, умудрялся сделать виноватым учителя, потому что я априори у него умница и красавица — вся в него. А раз так, то виноват учитель — не доучил.

А если мне ставили отлично, то дядя сурово хмурился и начинал подозревать, что мне оценку завысили, и значит, дитя выйдет из школы неучем и пропащей душой. Мог потребовать провести опрос при нем. В общем, смотреть в глаза преподавателям мне было стыдно. Признаюсь, я никогда не рвалась к заездам, но внезапные тернии вынудили стартануть, чтобы дядя Ваня уверовал в то, что я действительно знаю предмет, оценка заслужена честно, и, как следствие, угомонился в своем почти отеческом рвении сделать из ребенка человека.

А когда у меня появился молодой человек, угадайте, что сотворил наш семейный деспот? Отвез парнишку в лес! Я ждала его, названивала, обижалась, а мой Юрик в это время копал себе могилу. Так дядя вбивал ему в голову, что мой подол должен оставаться на своем месте, и никакие шаловливые ручонки не должны вдруг оказаться под ним. Заодно вырвал клятву, что Юрик будет меня холить и лелеять, так что тот потом боялся дышать в мою сторону. И только после этого добыл парня из ямы, отряхнул и доставил домой, чтобы он привел себя в порядок и сменил штаны.

С Юриком мне пришлось расстаться, потому что он вздрагивал и начинал блеять каждый раз, когда я подходила к нему. Я была в него влюблена и желала только счастья, потому наступила на горло собственной песне и рассталась, чтобы парень, наконец, вздохнул полной грудью. А дядя Ваня на мой хмурый взгляд сказал только одно:

— Слабак.

И вот тогда мы в первый раз поцапались с ним так, что родители схватились за телефоны, только так и не решили, кого вызывать. Милицию для одного из дебоширов, скорую себе, или МЧС на случай атомной войны, которая вот-вот должна была разразиться на территории нашей небольшой жилплощади. В конце концов, мама затолкала меня в комнату, а папа вытолкал брата из квартиры.

— От ребенка не отстану, — заявил дядя отцу, когда тот закрыл входную дверь грудью. — Она у меня одна.

— У нас тоже, — ответил папа.

— Вот и будем беречь ее дальше, — безапелляционно произнес дядя и удалился.

Но обороты немного сбавил. Совсем чуть-чуть. Моего следующего парня он в лес уже не возил, так… прессовал, прижав к стене его родного дома. И преподавателей в университете доставал на порядок меньше, чем учителей в школе. Однако его по-прежнему было чересчур много. Кстати, профессию я выбирала не по душевной склонности, а благодаря сточасовой лекции Ивана Васильевича Кольцова. Он вынес мне мозг настолько, что поступать я шла с пустой головой и с удавкой на шее из дядиных извилин. Училась, правда, старательно, почти не участвуя в студенческой жизни. А как участвовать, если дорогой родственник был начеку? Он мог заявиться с инспекцией на вечеринку и всё испортить всего за пару минут? Однокурсники шарахались от меня, как от чумы.

Я выбила себе место в общежитие, надеясь, что там смогу вдохнуть полной грудью. Однако моя свобода закончилась уже на следующее утро. Дядя Ваня поставил условие: я живу у него, я живу дома, или он занимает соседнюю комнату, чтобы следить за мной. Я выбрала родной дом. Ни ехать к нему, ни тем более видеть его своим соседом я не хотела. А ведь сделал бы! Не человек — танк! У него ни преград, ни тормозов. Видит цель, прет к ней напролом, встанешь на пути — переедет.

В общем, ни нормальной юности, ни отношений, ни даже собственных желаний у меня толком не было. Родители остановить этот локомотив не могли, как не пытались, Иван Васильевич полумер и полутонов не признавал. Любовь — так на всю катушку, опека — так до судорог опекаемого, забота — так до полного удушения. Он считал, что защищает меня от суровой правды жизни, и что желает только самого лучшего. И ведь так оно было! Дядя искренне любил меня, как родную дочь любил. Но его подход к делу был моим кошмаром во сне и наяву целых шесть лет.

Но однажды конец всей этой истории, ну, или антракт в бесконечной пьесе «Забота дяди Вани» настал. Иван Васильевич зарвался. Он превзошел сам себя, навязывая мне свои взгляды на мою дальнейшую жизнь. Это уже была не опека, ни забота, а конкретный указатель в будущее. Ни возражений, ни увещеваний он слушать не желал. У нас в семье был прав только один человек, а кто сомневается… ну, как в той пословице про начальника, смотрите пункт первый.

Я решила — с меня хватит. Собрав вещи и некоторые накопления, я рванула в новую свободную и счастливую жизнь, где всё буду решать сама. Родители прикрыли мое бегство, решив, что так для их дочери будет лучше. Дядя сначала хотел броситься вдогонку, но после нашего скандала по телефону решил что-то вроде: пусть ребенок помыкается. Хлебнет горя, сама приползет, поплачет в жилетку и примет доводы дядиного разума. А не приползла!