Чтение онлайн

Черт, лишь бы не заскучать…

Люблю тебя, о мой диван,

Ты мягок и удобен

И трам-парам-парам-парам

Ты просто бесподобен.

— Н-да, — я вздохнула и открыла глаза.

Ода дивану так себе. Поэт из меня средней паршивости, и мне придется с этим как-то жить. Потеря потерь. После села и оглядела свою комнату. Взгляд становился на журнальном столике, где стояла рамка-сердечко с фотографией Колчановского. Поджав губы, я перевернулась и упала лицом в подушку. Я не скучаю, не скучаю, не скучаю…

— Черт!

Поднявшись с дивана, на котором собиралась блаженствовать, а не мучиться, я подошла к фотографии и взяла ее в руки.

— Ну что смотришь? — проворчала я. — Улыбается он еще, поглядите на него. У тебя-то всё хорошо, да? Работаешь там, ни о чем не думаешь. Небось, с Лизой своей уже успел встретиться, напряжение скинул, угу. Да пошел ты.

И фотография переехала в шкаф. На полку с пододеяльниками. Вот пусть там и лежит, самое место. Удовлетворенно потерев руки, я вернулась на диван и взяла пульт. Пощелкав по каналам, я закрыла глаза и решила, что нужно поспать. Во сне ни о чем не думается. Но уже через минуту достала из-под подушки телефон, посмотрела на экран, но ни пропущенных звонков, ни сообщений там не было. Да что б меня! Телефон вернулся под подушку, и я упрямо закрыла глаза.

А через пару минут подскочила на диване, потому что из-под подушки неслась мелодия вызова. У меня вдруг затряслись руки от нахлынувшего волнения, к горлу подкатил ком, и сердце гулко заухало в груди.

— Да совсем что ли чокнулась?! — рассердилась я на себя и выхватила телефон, чтобы уже через мгновение ощутить дикое разочарование — это был не он. — Аллё, — из-за обуревавших меня эмоций, голос прозвучал зло.

— Здорово, племяшка? — дядя Ваня был как обычно бодр и ехиден: — Почто дядьку родного обгавкала?

— Еще не начинала, — проворчала я. — Привет, дядь.

— Тамбовский волк тебе дядь, — прилетел мгновенный ответ.

— Дядя Ваня, — поправилась я. — Соскучился?

— Аж зубы сводит, — с усмешкой произнес он. — Ты чего злющая такая?

— А от тебя добротой так и прет.

— Мне по сроку службы положено, а ты молода еще, чтобы рычать. Что случилось-то? С работы выперли?

— А ты этого так и ждешь? — кривовато усмехнулась я. — Нет, дядя Ваня, меня шеф ценит. Недавно премировал за отличную работу денежной суммой и дорогущим креслом. У меня всё отлично. А вы там как?

— Приезжай, узнаешь, — ответил дядя. — Не засиделась еще в чужих краях?

— У меня теперь такое кресло, что еще лет пять могу просидеть, зад не отвалится, — я невольно улыбнулась и приняла удобную расслабленную позу. — Что у вас нового?

— А что тут нового? Родители твои, как обычно, я тоже. Всё стабильно. Так когда домой? Давненько не появлялась.

— Будет отпуск, приеду.

— Не дурила бы, была бы вольной птицей…

— Ой, не начинай, — скривилась я. — Заведешь старую песню, отключусь.

— Как поживает твой дурак? — почти не сменил тему дядя.

— Дурак рассосался.

— Ну, хоть одна хорошая новость. Нового дурака нашла?

— У тебя хоть кто-то умный есть?

— Есть, конечно, — усмехнулся дядя. — Я.

— Кто бы сомневался. У нас в семье только ты вундеркинд.

— Не хами, солнышко, я ведь и навестить тебя могу, — голос дядя стал вкрадчивым. — Посмотрю, где живешь, с кем дружишь, где работаешь…

Я закатила глаза. Хотела ответить резко, но передумала и покладисто произнесла:

— Прости меня, дядя Ваня, я не хотела тебя обидеть. А приедешь, я уеду, — пообещала я. — Хочешь разрушить мою жизнь, продолжай в том же духе. Опыт уже есть.

— Ну-ну, не заводись, не хочу ругаться. Я не для того звонил, — пошел на мировую родственник.

— А для чего?

— Ты у меня единственный ребенок, хоть и племяшка, я действительно скучаю. Неужели нельзя просто пообщаться, не задирая друг друга?

— Ты первый начал, — ответила я ворчливо.

— Сама-то не сильно отмалчивалась. Кровь, мать ее, не водица, — хмыкнул дядя. — Брат мой рохля, твоя мать — интеллигентная женщина, а ты в меня характером пошла. Такая же зараза. — Я снова закатила глаза, слушая уже знакомую песню. — Чего молчишь? Поддакнула бы хоть, порадовала старика.

— Тебе до старости, как мне до Пекина лунной походкой, — улыбнулась я. — Я люблю тебя, дядя Ваня.

— Вот с этого и следовала начинать, — произнес довольный родственник. — А то рычит она, как тигра голодная. Может, я все-таки приеду? Хоть повидаемся, погуляем, а?

— Нет, — сказала я, как отрезала. — Это я приеду, вот тогда повидаемся, и погуляем. Мне твой нос в моих делах не нужен, своего ума хватает.

— Был бы ум…

— Всё, мне пора бежать. Люблю, целую. Пока! — протараторила я и отключилась. — Уф.

А я предупреждала, что слушать не буду! Предупреждала? Предупреждала. Сам виноват. Затем посмотрела на то место, где еще недавно стояла фотография Колчановского, покачала головой и сползла по сиденью дивана на пол, да так и осталась в позе забытой игрушки. Однако ненадолго, потому что телефон опять разорвало мелодией вызова. Чертыхнувшись, я посмотрела на экран — дядя. Нажав ответ, я собралась повторить, что мне некогда, но услышала только одно:

— Жди в гости, — и труба замолчала.

Мои ноздри в одно мгновение раздулись под напором пара. Я швырнула телефон, и моя умница удачно приземлился на мягкое кресло, оставшись живым и невредимым. Ну, дядя Ваня… Ну… ладно. Мою депрессию, как рукой сняло. Вскочив на ноги, я промчалась по комнате ураганом, не зная, куда выплеснуть распиравшую меня энергию, и снова поглядела на журнальный столик. Ноги сами привели меня к шкафу. Я достала фотографию и с чувством прижала к груди:

— Лапочка моя, чтобы я без тебя делала? — умиленно произнесла я и звонко чмокнула снимок начальника. Мне даже показалось, что у него глаза стали шире от изумления, и ткнула кончиком пальца шефу в лоб: — Не вникай. — После отнесла фото обратно на столик и пробормотала: — Как же всё вовремя.

Настроение у меня, несмотря на непрошенную тоску по одному мужчине и злости на другого, поднялось до уровня Аники-воина, и я схватила с кресла телефон, чтобы… пожаловаться.

— Вы посмотрите, кто у нас нарисовался, — послышался насмешливый голос моей подруги. — Это откуда такую красивую тетечку к нам замело?

— Лёля, ты сейчас упадешь, — сообщила я, разом отметая всё ее ехидство. — Меня разрывает!

В трубке наступила недолгая тишина, а затем Лёлька строго велела:

— Жалуйся.