Чтение онлайн

— Могу я с ним сама поговорить? После Тараниса-то это проблематично.

— Можешь. Приказать привести?

— Да.

Гайя ожидала, что арестованного офицера не введут, а внесут — предателей не жаловали нигде, а в преторианской гвардии тем более. Но довольно молодой парень сам держался на ногах, хотя половина его лица заплыла сплошным синяком, а руки были связаны в локтях за спиной. Конвоировавшие его двое спекулаториев, в одном из которых Гайя узнала Вариния, брезгливым движением приказали ему опуститься на табурет напротив Гайи.

Девушка еще раз внимательно оглядела задержанного, припоминая, где и когда конкретно она могла видеть его во дворце, так как сама находилась там довольно много, а уж став личным телохранителем императора тем более. Сейчас, с распухшим лицом и почти закрывшимися от этого глазами, он был малоузнаваем.

— Тебя били при допросе?

Арестованный качнул головой, словно улавливая смысл ее слов, и медленно ответил:

— Нет. Когда брали. Вернее, уже по дороге сюда.

— Вот как? А что же ты не сопротивлялся при аресте? Сразу осознал вину?

— Скорее, не понял, что уже попался.

Гайе понравилось, что парень пытается держаться спокойно и даже немного иронично, и она еще больше почувствовала сомнения в душе — а вдруг его все же оговорили, или обстоятельства самым причудливым образом сложились сами по себе так, что все улики сошлись на нем.

— Теперь ты понимаешь, за что был арестован? И в чем тебя обвиняют?

— Да. Я же все уже рассказал. Как есть. Мне нечего скрывать.

— Кроме одного. Кто отправил тебя с письмом?

— Сам.

— Смысл?

— Что ты от меня хочешь? — задержанный облизнул языком покрытые запекшимися корками разбитые губы, и Гайе с одной стороны было жаль его, потому что она на собственном опыте знала, как ему больно и неприятно, а с другой ей самой хотелось ударить его с ноги так, чтобы он завалился на утоптанный пол палатки, еще раз приложившись об ту землю, которою пытался предать. — Я все сказал. Вину признал. Можете отдать меня ликторам. Можешь и сама перерезать горло, застрелить, срубить голову. Я же тебя знаю, видел, как ты дерешься! Давай, сруби с одного удара, как рубила на тренировочном поле соломенные чучела! Ну же, трибун!

— Прекрати истерику! — рыкнула Гайя.

Она подошла к парню и, борясь с противоречивыми собственными чувствами, нежно коснулась избитого лица, произнесла с грустью и сожалением:

— Что-то я не верю, что он сам такое придумал. К чему? Ваша когорта не обижена жалованием. Поганцы эти тебе ни до, ни после не нужны. Зачем?

Офицер уронил голову на грудь, чтобы не встречаться с ее пронизывающим взглядом — понимал, что еще одна встреча глазами, и он расскажет все. Как влюбился в величественную красавицу Ливию, как императрица снизошла до него, простого декуриона, стоявшего у дверей ее конклава. Прикосновение Гайи до судорог в ногах напомнило ему такое же касание его лица холеными пальцами императрицы, унизанными кольцами — ее рука была мягкой, не такой крепкой и жесткой, как ладонь трибуна, в которой он, несмотря на покрывавшую ее нежную кожу, почувствовал равную себе силу.

А Гайя снова дотронулась до него — убрала со лба несколько прилипших в крови и поту прядей коротко остриженных темно-русых волос, осторожно пощупала скулу:

— Не сломана, — она ободряюще взглянула на парня. — А остальное заживет на три дня, обещаю.

— Меня казнят через три дня?

— Мне кажется, есть более разумные варианты. Мне уже понятно, что ты в чем-то запутался. Или кто-то тебя запутал. Выход есть. Будем исправлять твои ошибки. Сам поможешь задержать остальных гадов. Если захочешь, конечно.

— Враги Рима это и мои враги. Я же присягу давал!

— Да? И сам дал, сам нарушил?

— Но ведь я. И мы все, и ты, доблестный трибун, мы присягали Сенату и народу римскому. И императору. А императрица разве не то же самое. Что и император?

— Тебя Ливия послала? — быстро спросила Гайя, и парень не успел опустить глаза, в которых она все прочитала. — И ты был так восхищен тем, что супруга императора почтила тебя своим вниманием, что был готов для нее сделать все? И шею себе свернуть?

— Всего лишь отнести записку тем людям, о которых она заботится… Она сказала, что не может же в открытую посещать инсулу на Аргилете.

— Понятно все с тобой.

Гайя мучительно соображала — основное решение родилось уже у нее в голове, но теперь предстояло объяснить свой выбор и ребятам, и Фонтею. Ей самой было жаль этого красивого и сильного парня, поддавшегося на совершенно понятную всем уловку — влюбился в жену императора и решил выразить ей свою преданность, даже не задумавшись, что стремления у Ливии и Октавиана могут быть разными и не обязательно направленными на благо Рима. Но из-за его сумасбродной влюбленности погибла Рыбка и тяжело ранен Рутилий… И если с Рутилием он еще сможет сам объясниться, то помочь погибшей девушке-воину уже нечем, как и Дарию. Сердце Гайи сжалось еще мучительнее — она знала, что Дарий находится в храме Беллоны, но это не может продолжаться бесконечно, он должен будет собрать волю в кулак и вернуться к своим обязанностям.

— Ты же знаешь, чем закончились твои действия? — она спросила как бы невзначай, присаживаясь на край стола и перебирая в пальцах забытое Друзом стило.

Арестант шумно выдохнул:

— Знаю… Твои ребята по дороге объяснили, — он, поморщившись, дотронулся плечом заведенной за спину руки до покрытой коричневой коркой скулы, попытался потереть, чтобы унять зуд в собирающейся заживать ссадине. — Поверь, я не хотел. И скажи… Это правда, что тот, которого насмерть положили, девчонка была?

Гайя сдержанно кивнула:

— А в чем разница? Погиб наш товарищ, подготовленный воин. И да, красивая молодая девушка. Любимая девушка. Раз уж для тебя влюбленность не пустой звук и толкнула тебя на такие странные поступки, то попробуй понять чувства того, кто ее любил.

— И кто? — глаза парня стали совершенно больными.

— Это не имеет значения.

— Так что я могу сделать, чтобы расстаться с жизнью не просто так. А еще и принести пользу Риму? Ты начала говорить об этом… Прошу, помоги. Я поступил, как ничтожная самовлюбленная тварь. Думал только о себе. Мне и правда льстило, что сама императрица обратила внимание на меня, обычного солдата, молча стоящего у дверей ее конклава.

— Офицер преторианской гвардии это уже не «обычный солдат», — рявкнула Гайя. — И думать учат в гвардии прежде всего. Те, у кого сил много, а с головой дружбы не водится, камень рубят в каменоломнях!

— Виноват… — парень опустил голову еще ниже, но затем весь как-то подсобрался, поднял голову и уже уверенно взглянул в глаза трибуна. — И готов искупить. Может, ты оставишь свой меч на краю стола? И сама выйдешь на несколько мгновений подышать воздухом?

— У тебя ж руки связаны. Забыл? — глаза Гайи сверкнули насмешливо, и декурион понял, что трибун нарочно провоцирует его или проверяет способность мыслить взвешенно.