Чтение онлайн

— Ну, в эти дела я не путаюсь, — зевнул Тинтерл. — Об этом говорите с патроном. А вам скажу, что о вас мы мнение изменили. Да. И я подумываю о том, чтобы из списка оставляемых на переоборудование вас вычеркнуть. Вот, видите… — И Тинтерл показал Джерарду список. Против фамилии Джерарда был выведен красным карандашом большой вопросительный знак.

Этот красный крючок так и вцепился в сердце Джона. Квалифицированный мастер, он считал свое место на работах по переоборудованию завода обеспеченным. А теперь ему грозило остаться лишь с двадцатью процентами ставки. Черт дернул его ехать к президенту! Будет ли от этого прок — еще неизвестно, а себе навредил! С этими мрачными мыслями Джон уныло побрел домой.

Между тем в своей обиде на Прукстера Джон был не совсем справедлив: кто знает, может быть, хозяин и принял бы, приди он в более удачный момент, — теперь же Прукстер был совершенно точен, ответив, что у него нет времени принять господина Джерарда. Дело в том, что незадолго до прихода Джерарда господин Прукстер вызвал секретаршу и распорядился:

— Госпожа Утайф, пригласите Фрейлингтона. Да скажите ему, что срочно.

— Слушаю, господин Прукстер, — ответила секретарша. Отношения между патроном и секретаршей были более тесные, чем требовалось по службе, но на службе господин Прукстер признавал только официальный тон.

И вот, когда так неудачно явился Джерард, в кабинете директора уже восседал председатель местного рабочего союза господин Фрейлингтон. Разговор был настолько конфиденциальный и щекотливый, что, едва секретарша ввела гостя, патрон сказал ей:

— Я вас не задерживаю, госпожа Утайф. Стенограммы не потребуется. — Затем, обратившись к гостю, директор расплылся в улыбке: — Чрезвычайно рад видеть вас, господин Фрейлингтон. Поверьте, я глубоко огорчен, что между нами возникли разногласия. Я думал, мы все же сумеем договориться.

— Очень прискорбно… — согласился господин Фрейлингтон. — Но договориться — это зависит от вас.

Лицо у господина Фрейлингтона действительно было прискорбное: длинное, вытянутое и безнадежно унылое. В кругу близких друзей председатель рабочего союза объяснял это профессиональной травмой: попробуйте, поманеврируйте между молотом и наковальней, между боссами и рабочими — каждого сплющит!

Господин Прукстер привык к устоявшемуся пессимизму этого рабочего деятеля и поэтому продолжал беседу в игриво-серьезном тоне.

— Послушайте, господин Фрейлингтон, — сказал директор, заглянув в бесцветные глаза гостя, — признайтесь откровенно, между нами, конечно, — требования рабочих необоснованны. Отдыхать полтора месяца да еще получать двадцать процентов…

— Трудно отдыхать на пустое брюхо… — уныло протянул Фрейлингтон, и его лицо еще больше вытянулось.

Прукстера несколько покоробило грубое слово. Однако он и виду не подал.

— Вы преувеличиваете, господин Фрейлингтон, — сказал он так же ласково. — Пумферц, господин председатель Федерации Труда, находит мои условия вполне приемлемыми, и полагает…

— Пумферц, Пумферц! — презрительно перебил председатель. — Ему легко из столицы командовать. Попробовал бы он здесь посидеть, на нашем вулкане…

— А если мы немного накинем? — спросил директор и хитро прищурился.

— Например? — на лице председателя появилось оживление.

— Ну, вместо двадцати процентов дадим тридцать.

— Не выйдет… — на лицо набежала прежняя унылость. — Поверьте, господин Прукстер, рад бы душой. Но рабочие… Приходится считаться.

— Не скромничайте, господин Фрейлингтон. Руководство тоже кое-что значит. Не вас учить.

— Не всегда можно рисковать своим престижем. Да и к чему?

— Ну что ж, вам виднее. А жалко. Рабочие только потеряют от забастовки.

— Возможно, — печально согласился Фрейлингтон. — И все же…

— Да, у меня еще к вам дело. Вам известны мои взгляды на необходимость гармонического сотрудничества капитала и труда. У меня многие рабочие имеют акции, вы это знаете. Обидно, что они оказались так неблагодарны. Так вот. Теперь мы — акционеры «Корпорации Лучистой Энергии». Мне кажется справедливым просить вас принять небольшой пакет акций.

— По какому курсу? — Унылости на лице председателя как не бывало.

— Пустяки, стоит ли об этом говорить! — небрежно бросил Прукстер. — Как-нибудь сочтемся. Мы пойдем вам навстречу. Вот только бы с этой забастовкой… Неужели, в самом деле, нельзя убедить рабочих?

— Трудно, очень трудно, господин Прукстер… — Лицо вытянулось. — Если бы еще набавить…

— Ну нет, больше некуда! — недовольно сказал Прукстер. Он действительно считал свою уступчивость пределом щедрости, да и уступил только потому, что генерал Реминдол одолел телефонными звонками и требованиями уладить дело.

— Видите ли, важно дело поставить психологически правильно. — Председатель понизил голос и придвинулся к Прукстеру. — Скажем, мы с вами согласимся между собой на тридцать пять. Так, негласно. А официально вы предложите тридцать. Мы не соглашаемся, настаиваем: тридцать пять. Вы не уступаете. Мы грозим забастовкой. Вы вынуждены уступить… Психологический эффект: мы победили!..

— Да, понимаю… — Прукстер склонил свой седой ежик. — Так что же, можно сделать так: согласимся окончательно на тридцать, а для начала я предложу двадцать пять… Тот же эффект…

— Тридцать пять лучше бы…

— Вы, видимо, господин Фрейлингтон, не хотите соглашения…

— Ну хорошо, попробуем… — торопливо сказал Фрейлингтон. — Поручиться нельзя, но… Только вот что: заранее о надбавке не сообщайте. Надо подготовить, а уже на собрании…

— Как вам угодно…

Итак, разговор шел действительно настолько важный, что Прукстеру было не до Джона Джерарда. Конечно, Джерард не мог знать об этом разговоре. Он узнал о нем на следующий день, но в несколько другой редакции, когда был приглашен к председателю союза Фрейлингтону.

Господин Фрейлингтон прежде всего сказал господину Джерарду, что его чрезвычайно заботит создавшееся положение. Если забастовка начнется, она очень больно ударит по рабочим. Желать забастовки могут только коммунисты, потому что они надеются извлечь из нее пользу для себя.

Хотя Джерард так же привык к унылому выражению физиономии Фрейлингтона, как путники к неизменному пейзажу пустыни, все же, глядя на это лицо, нельзя было не посочувствовать огорчению этого достойного деятеля. «Благородный человек!» — невольно подумал Джон.