Чтение онлайн

Полукровка нажал кнопку на браслете селектора, и через пару минут рабы уже убирали осколки. Я молча смотрела, как острые блестящие искры с легким перезвоном исчезают в черном зеве мусоросборника. Ларисс стоял рядом:

— Признаться, я не предусмотрел зеркало. М… Надо же… — он казался искренне озадаченным.

Надо же! Действительно, какой позорный просчет для столь хитроумного человека. Я ничего не ответила. Пусть провалится в пекло.

Когда с уборкой было покончено, пришли так называемые «комнатные девушки», наверняка, оставшиеся без дела после отъезда Виреи. Полукровка развалился в мягком кресле и наблюдал, как меня мыли, натирали маслом с запахом амолы, сушили и завивали волосы.

Он поднялся, простучал каблуками по камню и дотронулся кончиками пальцев до моей обнаженной спины:

— Совсем ничего не осталось…

Казалось, в его голосе сквозит сожаление. Но здесь я с ним солидарна — я бы хотела, чтобы шрамы остались. Навсегда. Это мое. Они слишком выстраданы, чтобы бесследно исчезать.

— Но, это всегда можно поправить — помни об этом.

Я сглотнула вязкую слюну, но промолчала. Теперь я боялась этого больше всего на свете. Больше слов полукровки, больше безжалостных рук его брата. Кажется, больше смерти. В этом нет геройства, нет протеста, нет вызова. Есть только глупость и бесконечная боль, которая перетряхает кишки. Все, как он говорил…

Ларисс все еще касался моей спины, рисуя линии кончиками пальцев, а край его мантии щекотал плечо. Только сейчас я заметила, что мантия была почти черной. Темно-синей, как ночное небо. Он изменил своему любимому цвету. Теперь он казался сумрачнее, старше. И опаснее.

Меня одели, причесали, накрасили. Вновь и вновь все неслось по кругу. Мы прошли уже знакомым путем, остановились перед дверями в покои де Во.

Ларисс придирчиво поправил локон на моей шее:

— Крайне нерациональное упрямство…

Я даже не посмотрела на него. Решительно взялась за ручку, толкнула тяжелую створку и вошла.

Я старалась ни о чем не думать. Все будет, как будет. В конце концов, я знала многих, живущих с нелюбимыми мужьями. Это почти то же самое. И это едва ли хуже участи простой норбоннки, которую может схватить на улице любой имперец. Чья-то мать, жена, любимая — все равно. И уж точно, это не хуже участи Вилмы. Пока не хуже… Я могла приглянуться отвратительному жирному старику с противоестественными наклонностями, от одного взгляда на которого хочется блевать. Де Во груб, но, к счастью, молод и вполне нормален, насколько я успела понять.

Он сидел в кресле и что-то читал. Я стояла у двери, слушала, как неистово колотится сердце. Де Во взглянул на меня, неспешно отложил планшет и поднялся.

Я вся сжалась. Уже представляла, как пальцы привычным жестом вцепятся в лицо, как заломит под скулами. Но он остался на месте.

— Здравствуй, Эмма.

Я растерялась. Ждала чего угодно, только не банального приветствия. Я молчала. Он вздохнул, поджал губы, я увидела, как на лице заходили желваки. Он подошел к столику, закурил. Какое-то время гонял дым, смотря в окно, будто не мог сделать этого без меня. Он тянул время, но от этого, казалось, только хуже. Я в недоумении разглядывала его лоснящийся лиловый халат, четкий профиль с чуть длинноватым носом, распущенные волосы, густой массой свисающие до талии. Только теперь я обратила внимание, какой у них странный оттенок. Холодный, сероватый, как мышиная шкура. Или как сталь. Казалось, будто волосы присыпаны мелом или покрыты тонким слоем инея.

Неожиданно я поймала себя на мысли, что никогда его не разглядывала. Я видела человека, который меня пугал, но никогда не различала деталей. Лишь глаза. Знаю, что они такие же желтые, как у меня. Это все.

Де Во повернулся, сделал последнюю затяжку, затушил сигарету в пепельнице.

— Как ты себя чувствуешь?

Вновь странный вопрос. Я привыкла слышать такие вопросы от его ядовитого брата, но они всегда звучали как издевка, как предвкушение беды. Как прозвучали теперь — я просто не понимала.

Он пытливо смотрел на меня и, похоже, я должна была что-то отвечать.

— Сносно.

Вновь молчание. Создавалось противоестественное впечатление, что ему неловко.

— Подойди.

Я похолодела. Если не подчинюсь — все начнется снова. Чего он потребует? Чтобы говорила, как хочу его? Называла господином? Стояла на коленях? Плевать. Теперь я скажу все, что он просит.

Я попытаюсь сказать все, что он просит.

Я судорожно выдохнула и сделала шаг. Еще и еще. Старалась смотреть себе под ноги. Остановилась в паре метров. Я видела лишь его домашние туфли, черные шелковые штаны и полы халата. Шелк зашевелился, де Во приблизился почти вплотную. Теперь я видела его гладкую грудь, край черного рисунка на коже. Слышала его дыхание и понимала, что меня начинает колотить вопреки всем внутренним попыткам собраться. Он коснулся пальцем моего подбородка, заставил посмотреть в лицо. Теперь я снова не различала деталей, просто понимала, что это он, и холодела.

Он зашел за спину, положил руки на плечи и склонился к уху:

— Могу я посмотреть?

Пальцы заледенели. Его ладони казались тяжелыми, будто свинцовыми. Они не давали шелохнуться, затрудняли своим весом дыхание. Зачем он спрашивает, когда вправе делать, что захочет?

Я услышала свой голос, будто со стороны:

— Да.

Де Во стянул с плеч широкие лямки платья, одновременно проводя ладонями. Я слышала, как участилось и потяжелело его дыхание. Платье упало до талии, лямки повисли на согнутых локтях. Он перекинул волосы мне на плечо, обнажая спину. Я чувствовала себя предельно беззащитной. Я всю жизнь привыкла прятать спину. Это значило гораздо больше, чем просто оголиться. Я все еще плохо осознавала, что теперь мне нечего скрывать.

Его пальцы коснулись кожи. Вероятно, следовали тонкому розовому шраму. Еще и еще. Ладони скользнули на плечи, и я почувствовала горящие губы. Волосы щекотали кожу. Он прижал меня к себе и уткнулся носом в макушку. Я чувствовала, что он возбужден, и внутри все холодело.

Он склонился к уху и сжал меня так сильно, что от пальцев, наверное, останутся синяки:

— Я этого не приказывал, Эмма.

Зачем это ему? Я молчала. Не думаю, что нужен какой-то мой ответ.

Я почувствовала, как он подцепил лямки платья и вернул мне на плечи, вновь задерживаясь опаляющими тяжелыми ладонями:

— Поверь, я не хотел этого, — он снова уткнулся в макушку и шумно дышал. — Ты веришь мне?

Он явно ждал ответа.

— Разве это имеет значение?

— Имеет. Ты должна знать. Я не хотел причинять тебе боль, — он выдохнул мне в волосы. — И не хочу.

Я вздохнула, но ничего не ответила. Зачем все это? Он хозяин, который не обязан оправдываться. Не должен оправдываться. Он делает, что хочет и считает себя в полном праве.

Он встал передо мной и подцепил пальцем подбородок, заставляя смотреть в лицо:

— Ларисс совершил самоуправство. Я уже дал понять, что мне это не понравилось.

Шрам на губе, пятно на скуле…неужели он ударил его? Или даже это — тонкий разыгранный спектакль? Не удивлюсь. Меня уже сложно удивить.

Я опустила глаза:

— Ты не обязан оправдываться.

Он неожиданно улыбнулся:

— Мне нравится, когда ты говорить мне: «Ты». Будто я не чужой.

Будто. Верное слово: «Будто». Мне плевать, что он себе придумывает. Мы никогда не станем ближе. Это невозможно.