Чтение онлайн

Но кто?

Если это сделали Брент или Джефф, это было бы ужасно, но менее страшно, чем если бы это была одна из девушек, сидящих со мной в этой душной комнате. Хочется доверять им, но я понимаю, что не могу.

Я чувствую себя такой отчаянно одинокой, что хочется плакать.

Я многое в своей жизни делала сама, по собственному выбору или в силу обстоятельств. Некоторые вещи невозможно разделить с другими. Я сидела изолированная в радиационных камерах, окружающая среда была слишком токсичной, чтобы здоровые люди могли выжить, но врачи обещали, что эта токсичность поможет мне исцелиться. Я добровольно принимала яд, который убивал рак и лишь чуть-чуть щадил мою жизнь.

Блин, со смертью каждый встречается сам.

Но, несмотря на все эти переживания, те, кто любил меня, ждал своего часа: Сидни и моя мать, Ник, Гобой и целое сообщество других больных раком.

Однако теперь я отрезала себя от всех, кто меня любит. Ник больше не ждёт меня, потому что я оттолкнула его. Сидни здесь, но с ней невозможно общаться, потому что есть крошечный вопрос "что, если" насчёт Джеффа.

Я поджимаю руки под ноги и закрываю глаза, пытаясь прогнать слёзы. Если я не смогу взять себя в руки, Кейтлин и Сидни начнут задавать вопросы о том, почему я так долго искала спички, и что я могла найти такого, что так меня потрясло.

После обнаружения роутера я всё привела в изначальное положение: вернула его на верхнюю полку и спрятала за стопкой полотенец — и продолжила поиски, пока не нашла спички в отдельном шкафу с чистящими средствами (конечно, не с чайными или обычными свечами; зачем всё раскладывать по уму?), потому что не хотела вызывать подозрений. Но теперь, когда я сижу со всеми, у меня продолжают дрожать руки, а пульс бешено колотится. Нужно было запереть эти шкафы, пока была возможность. Ничего бы этого не произошло, если бы маршрутизатор был вне досягаемости.

— Привет, — я открываю глаза, и Сидни стоит надо мной и говорит мягко и осторожно.

За 8 лет дружбы я видела её во всевозможных настроениях. Хочется верить, что я знаю Сидни лучше, чем кто-либо другой, но когда пытаюсь понять её, то чувствую только нервную энергию.

— Привет.

Кейтлин наблюдает за нами, не пытаясь скрыть своего любопытства. Меня раздражает, что меня так откровенно изучают, но я бы на её месте делала то же самое.

Сидни кивает в сторону кухни:

— Ты была так занята тем, чтобы покормить меня, что даже сама ничего не съела. Пойдём со мной, я приготовлю тебе что-нибудь поесть, — глядя на меня, она слегка расширяет глаза — сигнал, выработанный за годы тихих бесед. Надо поговорить.

Она знает, что что-то не так.

Я не сразу проглатываю комок в горле:

— Да, конечно.

От всего внутреннего напряжения у меня болят мышцы. Когда я поднимаюсь со стула, кажется, что моему телу 100 лет.

Кейтлин хмуро смотрит на нас, пока я иду за Сид через комнату, но мне всё равно. Я благодарна Сидни за то, что она ведёт нас куда-то вне пределов слышимости. Если я развалюсь на части, я бы предпочла, чтобы это увидела только одна из них.

Вдали от камина холодно. Кухня погружена в полумрак, столешницы холодеют под моими руками, когда я держусь ровно.

Сидни включает фонарик в телефоне и водит лучом по жалкой кучке еды, делая вид, что выбирает.

— Что случилось? — шепчет она.

— Всё.

— Нет, — она вкладывает мне в руку засохший маффин, последний из оставшейся выпечки. — Ты беспокоишься из-за чего-то нового.

Она прищуривает глаза, глядя на меня, и сердце наполняется радостью оттого, что мой сигнал заметили.

Я мотаю головой, потому что решила не рассказывать ей о сломанном роутере. Такое чувство, что тайна пожирает меня заживо, маленькие кусочки души проглатываются голодными, рабскими челюстями.

— Люси, — Сидни берёт меня за руку. — Я знаю, что там я на минуту растерялась, но сейчас я здесь. Хорошо? Ты можешь сказать мне.

Я хочу. Она моя лучшая подруга, и больше всего на свете я хочу облегчить душу. Разделить этот груз и надеяться, что мы сможем что-то придумать.

Но… но… но…

Если это Сидни лишила нас Wi-Fi, кто даст гарантию, что Джеффа и Нэша убила не она? Если я расскажу ей то, что знаю, я потеряю всякое преимущество перед ней.

Думая о ней так — как о подозреваемой или враге, — я чувствую себя ужасно виноватой.

— Детка… — она вытирает случайную слезинку с моей щеки, и это крошечное движение сбивает меня с толку.

— Мне страшно, — признаюсь я.

— Почему?

Пульс стучит в ушах так громко, что заглушает звук предательства самой себя:

— Я нашла роутер.

— Ты пробовала перезагрузить его? — глаза Сидни загораются.

Я мотаю головой, челюсти по-прежнему сжаты, когда я говорю последнюю частью правды:

— Он сломан. Кто-то… его разбил.

На секунду становится приятно, что теперь это известно не только тебе. Глаза Сид не сужаются:

— Думаешь, кто-то нарочно его сломал?

— Я в этом не сомневаюсь.

— Но это же бессмыслица какая-то. Все здесь зарабатывают на жизнь благодаря Интернету. Зачем кому-то это делать?

— Джефф не хотел, чтобы ты узнала о его утечке фотографий, потому что знал, что будешь в ярости. Может быть, он разбил роутер, чтобы ты ничего не узнала.

— Нет, — твёрдо говорит она. — Если бы Джеффа взломали, он бы потратил каждую возможную минуту, чтобы это исправить, или попросил Брента всё исправить.

— Значит это сделал кто-то другой, — я пожимаю плечами.

— Ты представляешь, сколько денег мы все потеряли за эти выходные из-за того, что не смогли ничего запостить?

Я понятия не имею, сколько денег зарабатывает каждый из них с одного поста в социальных сетях. Полагаю, немало. Но я почти уверена, что это риторический вопрос, поэтому держу рот на замке.

Сидни качает головой, словно что-то обдумывая.

— Кроме тебя, — наконец шепчет она, придя к выводу.

— Что? — у меня замирает сердце.

— Кроме тебя, Люси, — она говорит это так печально, будто не протыкает меня заживо. — Ты единственная, кому не нужен Интернет для выполнения своей работы. Ты единственная, кто ничего не теряла, приехав сюда.

— Зачем мне отрезать нас от мира?

Она крепко зажмуривает глаза, а когда она открывает их снова, в них застывает блеск.

— Ты соврала о том, почему мы здесь оказались. Может быть, ты просто хотела, чтобы мы остались наедине?

Блин. Одна тупая ложь теперь преследует меня по пятам.