Невозможное
Шрифт:
…Обнаружив себя сидящим в кресле на колёсах, он даже не удивился. Он знал, что, освобождая Германа, тем самым предлагает на его место себя. Вот только кто примет его предложение, он не мог тогда даже предполагать.
«Безымянное Присутствие Луны, призванное Лоуренсом и его соратниками» — так вот какое ты на самом деле!
— Впрочем, почему это безымянное? Я буду звать тебя… Ну, скажем, Чарли. В честь моего старого друга. А почему бы и нет? Правда, я не знаю, какого ты пола… Но неважно. Если ты девочка — будешь Шарлоттой.
Лунный младенец (впрочем, узнав своего подопечного немного получше, Ферн перестал считать его младенцем — скорее, возраст его по аналогии с человеческим мог равняться восьми — десяти годам) никак не реагировал на своё новое имя. Ферн поначалу даже предполагал, что детёныш Великого не способен понимать человеческую речь, но постепенно убедился, что это не так: «Чарли» явно понимал, что опекун говорит ему, и демонстрировал некие реакции на его слова, только вот сам Ферн не мог понять, что же хочет сказать ему подопечный. Со временем он научился общаться с Чарли при помощи простых вопросов, на которые можно было ответить «Да» или «Нет», а подавать такие сигналы юный Великий научился довольно быстро.
Так о чём беседовали Ферн и неописуемое неземное существо, вольный или невольный виновник всех бед, творящихся в Ярнаме и в жизни самого бывшего Охотника?
О могуществе и его цене. О том, страшна или прекрасна истина. О жажде крови и жажде знаний. О слабости гнева и силе смирения. О щедрости нищих и алчности богачей. О неоднозначности всего, что существует в мире.
— Да, я понимаю — звериная сущность в человеке сильна, и жажда крови — очень сильное чувство. Но, знаешь, мне кажется, что такую же силу можно черпать и из других человеческих эмоций. Зачем тебе обязательно смерти и кровь? Питайся одержимостью музыкантов, художников, поэтов… Учёных, в конце концов, хотя это тоже, гхм, может быть опасно… Но всё равно — неужели вы, существа с разумом, стоящим на столь высокой ступени развития, не способны придумать способ растить детей, не проливая при этом реки человеческой крови, причём руками самих же людей? Некрасиво, друг мой, некрасиво…
Чарли слушал Ферна, лёжа перед ним на ковре из белых цветов, как огромный щенок; слабо шевелил щупальцами и иногда склонял голову набок, будто вслушиваясь внимательнее. Со временем Ферн научился улавливать исходящие от юного Великого волны настроения: любопытства, непонимания, несогласия… А иногда — смутного признания правоты человека.
Иногда бывший Охотник играл с Чарли на лужайке за кованым забором. Детёныш-Великий, как котёнок или щенок, прыгал по всей поляне за шляпой, которую ему бросал Ферн, или просто кувыркался среди цветов и выделывал различные кульбиты, а опекун подбадривал его взмахами рук. Тогда бывший Охотник впервые — нет, не услышал, конечно, а почувствовал всем телом, разумом, кровью в жилах и воздухом в лёгких, как смеются Великие… Это напоминало приятно отдающуюся во всём теле пульсацию, какую-то внутреннюю щекотку, будто Ферн хотел засмеяться сам, но никак не мог сосредоточиться на этом действии.
На что Ферн надеялся, ведя с юным Великим такие разговоры и пытаясь научить его просто радоваться жизни? Возможно, на то, что когда-нибудь, когда Чарли повзрослеет достаточно, чтобы покинуть заботливо сотканный для него старшими Великими кокон-Сон и выйти в мир яви, он вспомнит рассуждения наставника — и решит пойти каким-то другим путём?..
Пока же всё шло как всегда, с той лишь разницей, что хаос в Ярнаме теперь творился уже по другим, пока не понятным бывшему Охотнику причинам — Церкви Исцеления и кровослужений больше не было, но чудовищ на улицах почему-то не становилось меньше, и выглядели они, по рассказам нынешних Охотников, приходивших в мастерскую, совсем не так, как во времена Охоты Ферна, и становились всё опаснее.
Да, Охота продолжалась, и в мастерской постоянно появлялись новые Охотники. Ферн, который занял место и кресло Германа, и даже представлялся вновь прибывшим как Герман, давал новичкам советы и наставления, помогал с освоением нового оружия и инструментов Охоты. Роль наставника неожиданно пришлась ему по душе: ему нравилось беседовать с новобранцами, расспрашивать их о том, какими судьбами они попали в Ярнам и в мастерскую, рассказывать истории о старых Охотниках и былых Охотах…
Иногда в мастерской подолгу никто не появлялся, но и одиночество не тяготило Ферна: в наследство от Германа ему досталась библиотека — большая, но, к сожалению, не бесконечная; в конце концов Ферн перечитал все книги и от скуки принялся писать свою собственную. Он решил изложить на бумаге историю своей семьи, изменив имена и придав повествованию немного художественности. Иногда за работой над рукописью его заставали Охотники и интересовались, что же пишет их наставник; он отвечал, что задумал написать роман об истории семьи одного своего друга, Охотники уважительно качали головами и выражали робкую надежду когда-нибудь прочитать эту книгу. Ферн отшучивался, говоря, что пером владеет несравнимо хуже, чем пилой-топором.
Однажды очередная Охотница, войдя в мастерскую, рассеянно поздоровалась с Ферном и снова обернулась к дверям, что-то сосредоточенно высматривая в саду.
— Что там такое, моя дорогая? — спросил Ферн.
— А, ничего, — отозвалась девушка. — Просто показалось… Почему-то Кукла очень похожа на мою маму. Как будто её портрет в фарфоре.
Ферн оцепенел.
Кукла, его заботливая помощница и хранительница покоя в этом Сне, больше не походила на леди Марию: у его Куклы были тёмно-каштановые, отливающие медной рыжиной в свете свечей волосы и карие глаза…
Портрет… Чей портрет Ферн создал силой своего воображения, силой затаённой боли и глубоко спрятанной тоски по несбывшемуся и безвозвратно потерянному?
— Как… Как тебя зовут, дитя? — Ферн сам не узнал своего голоса.
— Элис, — с застенчивой улыбкой ответила молодая Охотница. Совсем юная… Ей ведь не больше восемнадцати, как она попала в этот кровавый водоворот Охоты?.. — Элис Ферн.
«Это невозможно. Невозможно!»
Когда Ферну удалось вновь обрести дар речи, он уточнил: «А маму как зовут?»
— Эмили, — охотно ответила девушка, подходя ближе. — Она заведует лечебницей в Старом Ярнаме. Она училась у последней из выживших учёных Бюргенверта и теперь применяет для лечения не кровь, а тайные знания в сочетании с традиционной медициной и народными средствами. К ней весь город ходит, — похвасталась Элис, — не только жители старых кварталов. Говорят, у мамы руки золотые.
«Ещё бы, — едва не вырвалось у Ферна. — А ещё — сердце. Сердце у неё золотое и горячее, как солнце».
Но он ничем не выдал своего волнения. Во всяком случае, очень хотел на это надеяться.
— А почему ты не помогаешь ей в лечебнице, а решила пойти в Охотники? — спросил он, надеясь, что голос звучит спокойно и естественно — не хрипло, не с дрожью. — Мать ведь наверняка за тебя переживает.
— О, мама, конечно, не в восторге, — грустно улыбнулась Элис. — Но она ведь и сама когда-то была Охотницей, пусть и недолго… После того как я родилась, мы с мамой несколько лет жили в Бюргенверте, и маме приходилось выезжать в город, чтобы раздобыть припасы. Бабушка Юри — это не родная моя бабушка, а просто мамина наставница по тайным знаниям, — к тому времени была уже старенькой, и мама запрещала ей ездить в Ярнам и оставляла сидеть со мной. А потом я подросла и стала тренироваться с оружием. И мама помогала мне. Она сказала, что я должна уметь сама за себя постоять… И других защитить, если понадобится. И подарила мне меч. В память об отце. — Элис коснулась рукояти Священного клинка над плечом. — Мама рассказывала, что папа был великим Охотником. Он пропал в конце одной из самых страшных Ночей Охоты. Мама даже в Кошмар погружалась, пыталась его разыскать. Но ничего не вышло. — Девушка скорбно наклонила голову. — Осталось нам с ней на память о нём только вот это. — Она сняла с шеи цепочку с кулоном и показала Ферну на раскрытой ладони.
Никогда за всю жизнь бывшему Охотнику не требовалось столько храбрости и самообладания, как в тот миг. Да, он уже понимал, что увидит, но всё же сердце будто бы взорвалось, и каждый нерв тела отозвался невыносимой болью.
На ладони Элис лежал серебряный кулон в форме переплетённых стеблей роз с одним распустившимся цветком в центре.
«Невозможно… Это ведь… Невозможно?..»
Он вскинул взгляд на лицо девушки — и тут же опустил, прикрыл веки, испугавшись, что Элис заметит в его глазах отсвет изумрудной зелени — точно такой же, какой сияли в полумраке мастерской её собственные.