Чтение онлайн

– Положение все хуже и хуже, – прошептал ты мне. – Нам сказали, что скоро все закончится, но эпидемия лишь разрастается. Сегодня отмечено еще пятьдесят случаев. В Бруклине от этого умирают могильщики.

Я пыталась придумать какой-нибудь ответ. Что ты хочешь от меня услышать?

– Я вижу. Я все понимаю. Давай уйдем отсюда.

– Грета, ты должна увидеть своими глазами, что я делаю ради тебя.

На самом деле ты привел меня сюда не для этого, так? Не для того, чтобы я лучше узнала твою жизнь. Об этом говорили твои глаза.

Однажды я тебя любила, Натан. Даже дважды. Разве этого недостаточно для кого угодно? Я любила то, как ты притопываешь в такт музыке, не в силах удержаться, а потом заставляешь меня танцевать с тобой. Любила то, как ты смеялся, и слезы, которые собирались в уголках глаз, а потом скатывались и блестели на бороде. Любила твое ворчание, когда бессонница заставляла тебя красться прочь из спальни. Любила твою манеру, найдя что-нибудь на улице, поместить объявление в «Виллидж войс»: «Найдено детское ожерелье из троих розовых медвежат, сломанное». Никто по этим объявлениям не звонил, но почему-то они тебя успокаивали. «Найдены совиные очки в красной оправе, одна страза в уголке». Это была не только первая любовь, в которой нет ничего невозможного, но и все то, что приходит позже. Любовь; наверное, любовь. Видимо, так мы называем все, что приходит позже. Кажется, я любила тебя все эти годы, бо`льшую часть своей жизни. Я никогда не думала, что в тебе есть такое. Но я знала тебя в другое время и другим человеком. Я никогда не считала тебя убийцей.

– Я не дурак, – тихо проговорил ты. – Я не дурак, Грета.

– Никого нет, – сказала я. – Он умер.

– Нет. Он сейчас здесь.

И я поняла, что ты имеешь в виду ребенка.

Как ты узнал? Кто-то подсказал тебе – Черлетти или твоя собственная врачебная интуиция. А может, это я проболталась. Другие Греты вели эту жизнь вместе со мной. Кто знает, что они тебе наговорили.

Я была слишком слаба от потрясения и стыда, чтобы бороться с тобой, Натан. Я понимала, что ты задумал, и было ужасно сознавать, что в какой-то мере я заслужила это. Но кто заслуживает смерти за содеянное им? Кто заслуживает быть зараженным вместе с ребенком, живущим внутри его? Мы оба будем уничтожены легким движением руки, и никто не назовет это убийством.

Но нет – ты остановился совсем рядом с кроватями. Медсестры в белых масках уставились на нас, услышав, как ссорятся жена и муж. Ты остановился и тяжело задышал, затем отступил на шаг, озираясь вокруг, и наконец обернулся, чтобы посмотреть на меня. Я поняла: ты не ведаешь, что творишь. Тобой управляет лихорадка.

– О боже, – прошептал ты, и твои глаза наполнились тревогой. В первый раз я увидела знакомое мне лицо, глаза, устремленные на меня в больничном полумраке. Ты обнял меня и торопливо повел к двери. – О боже! Скорее пойдем отсюда.

Потом, дома, я чувствовала, какой ты горячий – горячий от стыда. Ты тяжело дышал, покрываясь по`том, несмотря на холодный зимний вечер. Раскрасневшийся, усталый, ты был потрясен тем, что едва не совершил, и содрогался от этого. «Я потерял себя, – шептал ты мне, – я потерял себя, извини». Что это такое: потерять себя? Кто мы тогда? Пустые, бредущие на ощупь существа, у которых есть один-единственный миг: вне времени. Но даже тогда, даже став бесформенным и вневременным, ты не смог этого сделать. Закрыв лицо руками, ты рыдал посреди коридора. «Я люблю тебя, Грета», – сказал ты. У нас почти получилось. Ты перешагнул через ненависть.

Я понимала твое горе той ночью, когда ты чуть не попытался убить меня, Натан. Держа тебя за руки, я слышала, что ты говоришь. Ты был горячим, как раскаленное железо.

Ты лег в гостевой спальне. Я не могла заснуть после этого странного вечера, после нашей странной совместной жизни. Не прошло и нескольких часов, как мне пришлось вызвать доктора Черлетти. Ты сбросил постельное белье на пол и лежал, сгорая от лихорадки.

Мой муж выжил. Несколько дней спустя я услышала, как у двери что-то говорит доктор Черлетти, а Милли отвечает ему. Я чувствовала, как внутри у меня растет ребенок, как он сооружается втайне, словно военная машина в обнесенном стенами городе. Двадцать процедур позади, после сегодняшней останется только четыре. Мне надо было кое-что сделать до появления здесь других Грет – то, что могла предпринять только я. Я перехватила лысого доктора на пороге комнаты, где лежал Натан.

– В болезни вашего мужа наступил перелом. Он выздоравливает. Теперь вы можете к нему зайти.

Натан лежал на кровати, поддерживаемый подушками: лицо белое и чистое, дыхание еще не избавилось от следов уходящей болезни. Специально нанятая медсестра стояла над ним, расчесывая жирные, влажные от пота волосы. Казалось, он морщится от боли при движении расчески сквозь жесткие волосы, так хорошо мне знакомые. Но он терпел расческу, словно бормашину. Когда медсестра закончила, он повернулся и увидел меня в дверях. Его взгляд вдруг оживился и скользнул от моего лица к животу, куда я уже бессознательно прикладывала руку.

Я кивнула медсестре; та остановилась, вытирая расческу о фартук. Сев в кресло рядом с Натаном, я коснулась его волос. На столе стоял стакан воды с опущенной в него ложкой, которая из-за преломления света казалась разделенной надвое.

– Я слышала, тебе уже лучше.

Он кивнул, не отрывая взгляда от моего лица:

– Не надо тебе приходить сюда. Может, я еще заразный.

– Уже нет. Так сказал доктор.

– Что знают доктора? – Он смотрел на меня с убитым видом. – Грета, прости. Это было… из-за болезни.

Я взяла его за руку. Он ответил сильным рукопожатием. Лежа в постели, бледный, измученный, он снова и снова говорил, что любит меня.

– Я тоже люблю тебя, Натан. Я любила тебя так долго…

– Так ты останешься? Будешь моей женой. Мы станем растить твоего… ребенка.

Я ответила на его взгляд так же твердо, как на пожатие его руки.

– Нет, – сказала я, грустно улыбаясь. – Нет, я больше не могу быть твоей женой.

Он смотрел на меня так, будто счел мои слова последствием болезни, наподобие легкого звона в ушах, тумана, время от времени ослабляющего его зрение, или дрожи в руке, которую я крепко держала. Я сидела и молча смотрела в его глаза, чтобы он все осознал. Солнечный зайчик от стекол какого-то экипажа пробежал по комнате и по его лицу, бледному от болезни и потрясения. Он заплакал, как плакали два других Натана. Он не знал, не ожидал этого. Я наклонилась и обняла мужа, прижав его голову к своей груди.

– Я мог бы сказать еще кое-что, – заговорил он, пытаясь сесть. – И это все изменит.

– Говорить нечего. Просто отдыхай.

– Представь, что я сказал это, Грета.

Я поцеловала его в лоб и встала, оправляя накрахмаленное черное платье.

– Натан, – сказала я, – кто я для тебя?

На его измученном лице выразилось непонимание. Он попытался сесть, но безуспешно.

– Когда ты думаешь обо мне, – пояснила я. – Кем я буду для тебя в твоих воспоминаниях?

– Ты моя жена, Грета.

– Да. Так я и думала.

– Не понимаю. А я для тебя кто?

Я стояла, держась за ручку двери, и видела, как от сильного чувства его шею заливает румянец – знак выздоровления и нового несчастья, которое ему придется перенести.

– Натан, я думала, ты знаешь. Ты был моей первой любовью.

Закрыв дверь, я сказала медсестре, что ему нужно отдохнуть, и пошла по коридору – к доктору с лейденской банкой.

Почему невозможно быть женщиной? Мужчины никогда этого не поймут, мужчины, которые всегда остаются сами собой, день за днем, свободно выражают свое мнение, пьют, флиртуют, блудят, плачут и получают прощение за все это. Была ли когда-нибудь прощена хоть одна женщина? Можно ли такое представить? Я обозревала пространство бытия: в этом пространстве нет ни одной женщины, которая выстроила бы жизнь согласно своей мечте. Всегда есть границы, правила, вопросы – «Не хотите ли вернуться домой, маленькая леди?», – которые разрушают очарование жизни. Как хочется окунуться в это очарование, высказывать свои мысли, следовать своим желаниям, пробуждаться рядом с тем, кого выбрала сама. Я говорю об этом просто как женщина, сотрясающая свою клетку в попытке получить свободу. Что я имею в виду под свободой? Пройти по улице, купить газету, и чтобы никто не определял на глаз, кто я такая: стерва, жена или шлюха. Похоже, мне доступны только эти три роли. Вопрос ко всем мужчинам, читающим это: согласитесь ли вы быть злодеем, работягой или игрушкой – и никем больше? Мужчина откажется выбирать, мужчина имеет такое право. Но у меня был выбор всего из трех миров. В каком из них меня ждало счастье? Я хотела только любви: простой вещи на все времена. Когда мужчины хотят любви, они поют, улыбаются или дают деньги в обмен на нее. А что остается женщинам? Они выбирают. Жизни их отчеканены, как бронзовые медальоны. Скажите мне, господа, где и когда женщинам приходилось легко?