Чтение онлайн

Акинфий Никитич спохватился лишь после визита поручика Кожухова, который искал в подвале башни мастерскую по чеканке фальшивых денег. Акинфий Никитич приказал Леонтию Злобину исправить беду. По своему плотинному ремеслу старый мастер лучше всех прочих понимал, как слагаются земные пласты. И Злобин взялся за дело. Он пробил разведочные «дудки» рядом с башней и выяснил пути глубинных течений. Выпрямить башню обратно Леонтий Степаныч не мог, но обещал остановить уклон.

— Ручьи-то подземны в песках хрящёвых на сторону николи не отвесть было, — улыбаясь воспоминанию, рассказал Савватию Леонтий Степаныч. — От плотины под Господским двором ниже хрящёв пласть широконько на скат простёрлася, так что наверх вода не подымется, а где острожны городни поставили, тамо в недре был вроде как берег крутой, уступ из суглинка и костыги. Словом, ручьям глубинным ход токо сквозь люшки башенные… И я решил тоё ручьё всё воедино сплести в цельну речку — как верёвку из ниток свить, да и пропустить её через подвал, продеть под башней…

Сначала требовалось подготовить подвал. Воду из него вычерпали, всё высушили кострами и сложили из прокалённого кирпича в два слоя новый короб подвала — пол и стены: так, чтобы ни малейшей щёлочки для воды не нашлось. В противостоящих стенах проделали два отверстия и между ними соорудили кирпичный жёлоб — рукотворное русло для будущего потока. А уже за башней протянули под землёй до пруда лиственничную трубу.

— Почему же в подвале не труба? — спросил Савватий.

— Окиньша тако повелел.

Потом, согласно разметке Злобина, землекопы отрыли по Господскому двору наискосок две глубокие канавы, заполнили их глиной и утрамбовали. Канавы концами сходились на башне. Они служили подземными плотинами, которые своим объятием сгребли ручьи в общий водоток и направили его в подвальный жёлоб. Обезвоженные недра под башней окрепли, окостенели, уплотнились, и башня перестала тонуть в земле — падение остановилось.

Савватий был искренне поражён свершением Леонтия Степаныча. Он снова посмотрел на башню, спасённую старым мастером. Башня победно сияла. А под ней, значит, текла сквозь тьму неведомая людям речка.

— Ты волшебник, дядя Левонтий, — сказал Савватий.

— Не-е, — весело возразил Злобин. — Мастеру волшебство за обиду.

* * * * *

В этом году Рождество Христово пришлось на воскресенье, и в храме служили по чину Василия Великого. Акинфию Никитичу было и душно, и тесно, однако он выстоял всю литургию, чтобы Татищев не цеплялся к его вере. Народу набилось изрядно: приказчики из никонианцев тоже опасались подозрений горного командира. Акинфий Никитич крестился и разглядывал резные чины иконостаса. Невьяна заняла место поодаль от него; сегодня она оделась не так пышно, как вчера. К ней сразу пристроился Васька Демидов и время от времени что-то шептал на ухо. Поп прочитал «Отце наш» и начал причащать. Акинфий Никитич уступил первенство Татищеву — уважил гостя.

Татищев, кутаясь в епанчу, ожидал его у крыльца храма. Акинфий Никитич не спеша, напоказ три раза осенил себя знамением в три перста. Народ обтекал его с обеих сторон. Татищев нетерпеливо дёрнул щекой.

— Никитин, надо потолковать о брате твоём, — сказал он, — о цегентнере.

— А что неладно с цегентнером? — взъерошился Акинфий Никитич.

В борьбе со старшим братом Акинфием ревнивый Никита Демидов ещё лет десять назад метнулся в Берг-коллегию на казённую должность — стал цегентнером, сборщиком налогов. Дурак. Он думал, что через Берг-коллегию сможет прижать непреклонного Акинфия, а вместо этого должен был драть долги с тульских заводчиков и в итоге перессорился со всей Тулой.

— Да с ним давно неладно, — усмехнулся Татищев. — Ежели точнее, то со всем вашим семейством. Со времён Выи ты гонителем брата слывёшь.

Татищев намекал на дела 1720 года. Он тогда только-только возглавил горное правление и сразу ухнул в заваруху с Выйским заводом. Мало того что Акинфий строил там доменные печи вместо медеплавильных горнов, так ещё и Никита, младший сын комиссара Демидова, написал донос, что отец и старший брат обманом увели Выйскую рудную гору у какого-то мастерового, который нашёл её сам и первым подал прошение, а Татищев, мол, ту бумагу злодейски похерил за взятку от Демидовых. Укрощая Акинфия, Татищев одновременно доказывал, что чист, что не брал денег, а гора и вправду объявлена комиссаром. Татищев тогда готов был убить всех Демидовых.

А причина заключалась в Никите Никитиче. Батюшка уже восемь лет как выделил его из своего хозяйства, отдал в Туле усадьбу и винокуренный завод, однако Никита хотел на Урал. Хотел туда, где отец и старший брат вырастали до небес. Никиту-младшего терзали зависть и ревность. Ну и жажда богатства, конечно. Он, Никита, всегда был с червоточиной. И он состряпал донос. Если начальство поверит, то отдаст рудную гору на Вые дураку-мастеровому, а Никита потом её выкупит. Капитан Татищев еле разгрёб эту кучу демидовского дерьма. Выйскую гору присудили всё-таки комиссару. Её стали называть Высокой; поначалу под ней задымил Выйский завод, а вслед за ним вздыбил трубы могучий Нижний Тагил. Но ни батюшка, ни Акинфий не простили Никите-младшему подлой уловки.

Из тех событий Акинфий Никитич сделал важный вывод: кто ближе — тот и опаснее. Поэтому никого нельзя подпускать вплотную к себе, особенно брата Никиту. И он держал Никиту в отдалении — даже в тульских делах. А Никита всё равно лез к нему, получал отпор и бесконечно жаловался.

— Мне плевать, кем я слыву, — Акинфий Никитич пожал широкими плечами. — Собака лает — ветер носит. А мои заводы цветут и множатся.

Народ почти разошёлся от церкви, и Акинфий Никитич увидел возле крыльца племянника Ваську. Тот уныло топтался, опасливо поглядывая на дядю и горного командира. Рядом стояла Невьяна в меховой душегрейке.

— В твои семейные дела, Никитин, я соваться не буду, — сказал Татищев. — Но слово замолвлю. Цегентнер, брат твой, — сутяжник. И мне его рожей любоваться не в радость. А вот сын у него — добрый заводчик. Помоги ему.

Акинфию Никитичу тоже нравился племянник, но признаваться в том не следовало. Акинфий Никитич надменно приподнял бровь:

— И чем же Васька хорош, капитан?

— Завод построил — и оное немало для его лет. И плутней не затевает, не то что ты. Он всем в пользу и казне тоже. Дай ему развернуться, Никитин.

— А то что? Снова из меня перья выщипывать начнёшь?

Татищев поморщился.

— Ты не вьюноша, Никитин. Старших сынов ты от дела отстранил. А младший сын — ещё отрок. Помоги племяннику сегодня, а завтра он твоему наследнику поможет. Он благодарный. Однако ж спорить я не буду.

Татищев закинул на голову колпак епанчи и пошагал прочь.

Акинфий Никитич ещё подумал, подрагивая подбородком, и зыркнул на Ваську: ладно, подойди! Васька подбежал торопливой рысцой. Был он какой-то неуверенный, помятый, глаза красные, словно пьянствовал всю ночь.

— Говори! — приказал Акинфий Никитич.

Судя по всему, Васька заранее заготовил жалобную речь.

— Батюшка мой — брат тебе, дядя Акинфий… — начал он.

— У моего кармана братьев нету! — грубо оборвал его Акинфий Никитич. — Не нуди! Чего надобно тебе?

— Надобно в долг на три года пять тысяч для Баранчинского завода, — тотчас объявил Васька, глядя на Акинфия Никитича собачьими глазами.

Акинфий Никитич молчал — тяжело и напряжённо.

— Помню, что ты моего батюшку на свои горы не пускаешь… Бог тебе судья. Но клятву даю, что батюшкиных проказ я повторять не буду…