Чтение онлайн

Савватий метнулся к своему кушаку, что свисал с потолка — из проёма лаза. Подпрыгнув, Савватий сразу ухватился за конец, рывком подтянулся и перехватился. Он успеет забраться, пока гость возится с запором, и вытащит за собой кушак. Потолок подвала — в тени, свет из горна до него не достаёт, и дай бог, чтобы гость не заметил зияющий лаз… Но кушак тихонько затрещал от внезапной тяжести — и оборвался. Савватий упал на пол.

В голове промелькнуло всё, что могло быть дальше: входит Демидов, видит его, начинается драка, а Демидов — дюжий медведь, и Савватий, если получится, вырывается, бежит в подземный ход… А потом? Демидов не простит и свою тайну не выпустит на волю. Он всё равно изловит Лычагина в Невьянске. Если не убьёт, то заживо сгноит здесь же, в каземате, как хотел сгноить Мишку Цепня… Ему не привыкать… Но в каземат вошёл Онфим.

Слепой Онфим.

Савватий очень осторожно и медленно поднялся на ноги. Онфим стоял у прохода и поворачивал голову то направо, то налево. Слух у него был как у лесного зверя. Он услышал бы и шорох одежды, уловил бы и дрожание воздуха от движений человека. Но каземат был заполнен шумом водопада и бестелесным колыханием холода от подземного потока.

Онфим сделал шаг-другой и очутился прямо напротив Савватия. Затаив дыхание, Савватий смотрел в его дикое, изуродованное лицо, смотрел на чёрную тряпку, закрывающую выжженные глаза. Он мог бы кинуться на Онфима, сдавить руками ему горло и задушить… Наверное, Демидов так и поступил бы на его месте. Это самое разумное. Но есть вещи выше расчёта. Душа — ничему не цена. И Савватий не пошевелился.

Онфим отвернулся и шагнул в другую сторону. Вытянув руки, он начал ощупывать горн. Его растопыренные пятерни проникли сквозь огонь, словно сквозь свет. Савватий не в силах был отвести взгляд от безумного зрелища: руки Онфима, оплетённые пламенем, невредимо трогали решётку, а потом и лещадь. Онфим ничего не чуял. Не ощущал, что в горне горит огонь.

Затем Онфим переместился к водоводу. Савватий понял: ключник тщательно обшаривает каземат. Демидов проверил вход в подвал снаружи, а ключник проверяет подземелье изнутри. Одно дело на двоих.

За спиной Онфима Савватий мягко проскользнул к узкой нише в стене, поднялся по ступенькам и нырнул в подземный ход.

Ход оказался изогнутым, и свет из подвала башни бледно озарил его только до поворота. Савватий был здесь впервые, но сразу догадался, как расположены башня и господский дом, и на развилке повернул не налево, к церкви, а направо. Длинная тень летела над ним по кирпичам свода.

Дверь в подвал господского дома Онфим за собой не запер — зачем? Ночь, все спят, в подвале только мыши. Теперь Савватию следовало найти в темноте дверь в сени. Это было уже нетрудно: по хозяйственным нуждам Степан Егоров, главный заводской приказчик, не раз водил Савватия в демидовские закрома. Немного поблуждав среди арок, простенков, дощатых перегородок и составленных друг на друга сундуков, Савватий отыскал дверь и замер перед ней, прислушиваясь. Надо определить, есть ли кто в сенях. Нельзя, чтобы кто-то увидел, как он шастает по господскому подвалу.

В сенях никого не было. Горели масляные светильники, потрескивали последние угли в голландской печи. А на широкой чугунной лестнице, что поднималась из сеней на второй этаж, к советной палате и покоям Акинфия Никитича, стояла Невьяна в расстёгнутой шубейке и пуховом платке.

Акинфий ушёл прочь, ничего не объяснив, и Невьяну это тяготило. Нехорошо всё получилось — ссора из-за Васьки, её собственное упрямство, грубые слова Акинфия, что она, не понимая, лезет в его дела… Своего мнения она не изменила, но в душе согласилась: ей не стоило говорить так жёстко. И вправду он знает больше, ему виднее… Невьяне захотелось как-то показать ему свою заботу, своё беспокойство за него, убежавшего ночью на переполох, и она решила пойти за Акинфием Никитичем на двор или даже на завод. И с лестницы вдруг увидела Савватия, который выбирался из подвала. Выбирался оттуда, где ему никак нельзя было находиться.

Савватий угрюмо посмотрел на неё снизу — и не сказал ни слова. И она тоже потрясённо молчала. Зачем Савватий проник в подвал? Что он ищет? Как он смеет вламываться в тайны Акинфия?..

Но первый гнев остыл от понимания: Савватий начал свою войну. Один — против всех. Против всемогущего Акинфия Демидова, против заводов, против демонов, против тёмных сил железного Невьянска. Его уже никто и ничто не остановит. Он такой. Он чувствует за собой правду.

Она, Невьяна, может его сгубить — выдать Акинфию Никитичу. Но разве так она приблизится к тому главному, что ей хотелось бы иметь? Она сама не ведала, чего хотела, что её угнетало, хотя у неё всего было в достатке, однако сердце подсказывало: у Савватия это есть, а у Акинфия этого нет.

Невьяна развернулась и пошла обратно.

* * * * *

«Выгонка» не знала будней и праздников, и в эту Рождественскую ночь команда поручика Арефьева пригнала в Невьянск новую партию беглых — раскольников, изловленных на речке Межевая Утка. Иргинский приказчик Родион Набатов услышал под окном шум и голоса. Набатов квартировал в том же доме, где жил Гаврила Семёнов и размещалась заводская контора; Набатов быстро оделся, под киотом кинул кресты на лоб и вышел на улицу.

Раскольников оказалось немного — десятка полтора, для них открыли один амбар в острожной стене. Никита Бахорев принял рапорт от Арефьева. Набатов вежливо подождал, пока офицеры завершат деловой разговор.

— Пусти меня к пленным, Аникита Петрович, — попросил он у Бахорева.

— Не положено, — отрезал Бахорев.

— Знаю, потому и прошу, — без нажима сказал Набатов.

— Коли знаешь, так и не докучай.

Набатов проницательно улыбнулся:

— Звероярость хоть кому доступна, а власть-то милосердием отлична.

Бахорев самолюбиво поджал губы. Как и многие другие, он чувствовал непонятное превосходство Набатова, и отказ Родиону Фёдорычу означал, что он, командир «выгонки», ревнует к этому превосходству.

— Иди, но ненадолго, — хмуро дозволил Бахорев.

В тёмном и холодном амбаре пленники сбились в кучу, зарывшись в большой ворох гнилого сена. Кто-то бубнил молитву.

— Из какого скита, православные? Кто старец у вас был?

— Скит сожгли, а старец бежал неведомо куда.

— Я не сыщик, — пояснил Набатов. — Я приказчик здешний. Ищу отца, зовут его Набатов Фёдор Иванов. Он как раз на Межевой Утке пропал.

— Все мы там пропали…

Родион Фёдорович вздохнул.

— Уныние — тяжкий грех, — сказал он. — Господь никого не оставит. Вам и кров, и пищу дали. Акинфий Никитич всех выкупит, а судьбу только дети глупые торопят. Не надобно ожесточаться, иначе и своих терять будете.

— Тебе хорошо поучать, — пробурчали из сена. — Рожа вон трескается.

— Я тоже беглым был и мышей сырыми ел, но божий промысел не хулил. Человек — не собака, чтобы на белый свет лаять.

— Твой отец с нашим старцем Ипатием был, — помолчав, ответили из сена. — Скит на речке Смородине стоял. Как солдаты нагрянули, старец утёк в какой-то Кокуй до какой-то Павольги. Небось, и отца твоего прихватил.

— Благодарствую, — поклонился Набатов. — Крепитесь до избавленья.

Взволнованный известием, Родион Фёдорович от острога направился в Кокуйскую слободу. Невьянск уже спал. Дома ослепли, затворив ставни на окнах; улицы без людей и саней казались искривлёнными. Луна серебрила толстые снежные шапки на крышах. Небо над Невьянском празднично и ярко сверкало звёздами, словно каждая была той самой — Вифлеемской…

Набатов прошёл мимо кабака на окраине беспорядочной Ярыженки — у крыльца там гомонили пьянчуги, прошёл тихую слободу Елабугу, спустился в лог и поднялся к заиндевелым заплотам раскольничьего Кокуя. По узкому и неприметному проулку он выбрался к затаившейся «стае».