Чтение онлайн

Невьяна видела: Акинфий трезво осознаёт себя, но о себе не сожалеет.

— Машине всё равно, зачем она работает. Запустили — и пошла. Нельзя её ход замедлить или прекратить, можно только сломать. Но и она размолотит в прах любое препятствие. Добро в том или зло — неважно. Так она задумана.

Невьяна догадалась, что Акинфий предупреждает её. Может, и угрожает. И ей не надо спрашивать дальше, но она всё равно спросила:

— А батюшку ты убил бы, если бы обмануть не получилось?

Акинфий Никитич перевёл на неё тёмный и страшный взгляд.

— Лучше не трогай того, — ответил он. — Не желаю в бездну ада смотреть.

Ссутулившись, он пошагал к кошёвке. Невьяна поспешила за ним.

Застоявшаяся лошадка бежала резво. Со склона Лебяжьей горы санки скатились на Фокинскую улицу. Акинфий Никитич больше не разговаривал с Невьяной, и она сидела отчуждённо. На Фокинской улице жили переселенцы из Нижегородской губернии, и здесь всё было не как на заводах: домишки малые и крытые соломой, амбары и коровники — врассыпную по дворам, потраченные поленницы, убогие огороды, щелястые заборы… Дорога вывела к плотине. Пильная мельница, водосливной мост, караулка, новая домна и старая домна, башня… Кошёвка свернула на Господский двор.

У Красного крыльца Акинфия Никитича ждал Савватий.

— Я нашёл его, — негромко сказал он Демидову. — Нашёл, кого ты искал.

* * * * *

Акинфий Никитич застыл в кресле, вытянув ноги, и словно окаменел. Изнутри его сжигало бешеное нетерпение, но он не давал себе воли. Как-то непонятно было, рад он или обозлён. Наконец-то он проломил глухую стену из неудач, а если и не проломил, то стена эта всё равно дала трещину. Однако батюшка с портрета смотрел искоса, будто не доверял сыну.

Решение привлечь Лычагина к поискам Цепня оказалось правильным. Получив указание хозяина, Лычагин был начеку — и заметил, что невьянский кабатчик расплачивается такими же рублями, какие украл Цепень. Акинфий Никитич отправил в кабак Артамона с подручными, ну и Лычагина тоже, и теперь ждал их возвращения. Он страстно надеялся, что угроза от беглого мастера сегодня развеется без следа: Мишка умрёт и улетит в домну.

…А началось всё десять лет назад. Генерал де Геннин придумал, как добыть денег, чтобы горное начальство могло платить наёмным работникам и через это умножать заводы. Надо поступить как в Швеции: превратить в деньги саму медь. Императрица Елизавета Петровна одобрила начинание, и генерал учредил в Екатеринбурхе монетный двор. Двор принялся выпускать медные платы — прямоугольные пластины: они означали столько, сколько стоил металл, из которых они сделаны. Были платы на рубль, полтину, гривенник, пятак и копейку. Платы штемпелевали клеймами и гуртили.

Но Вилим Иваныч недолго упивался победой. Казна всполошилась, что горные заводы почуяли волю, а заводские деньги ценятся выше казённых, «худых», в которых меди на их цену не хватало. Генералу приказали немедленно прекратить чеканку плат, все ушедшие в народ платы выкупить обратно и переплавить, а на монетном дворе ограничиться нарезкой жалких медных кружочков для «худых» казённых монет. На том затея и угасла.

Татищев, сменивший де Геннина, взялся вернуть изготовление денег — не мытьём, так катаньем. Для задела он выпросил у государыни Анны Иоанновны разрешение резать кружочки для полновесных, а не «худых» монет: из расчёта десять рублей на пуд. А потом, когда всё закрутилось, государыня уже не возразила против настоящей чеканки денег, хотя и самых-самых мелких — полукопеек и полушек. Для этой задачи Татищев нанял мастеров Кадашёвского монетного двора — почти двести человек. В число тех московских мастеров затесался и Мишка Цепень.

Акинфий Никитич встретил его в конце прошлой зимы. Он ехал из Невьянска в Петербург на бесконечное следствие по заводам. В Кунгуре он зашёл в ратушу, по-старому — в дом воеводы, чтобы утрясти межевание лесов для своего завода Бым. Цепень требовал от канцеляристов место в казённом обозе и кричал, что он знаменитый мастер из Кадашей, чеканщик денег и медалей, наладчик площильных машин, вертильных станов и башенных часов. Акинфий Никитич сразу понял, что чёрт послал ему того, кого надо.

За сто рублей Мишка Цепень согласился на всё. Акинфий Никитич не испытывал к нему никакой жалости. Обычный проходимец, корыстный проныра, курощуп и надутый пустомеля, даром что учился у Брюса. Своё мастерство — единственное достоинство — он не ценил и не уважал. Акинфий Никитич поселил Цепня у себя в кунгурском доме и отправил в Невьянск письмо Степану Егорову: указал, что делать с нанятым кадашёвцем. Так вот и определилась безрадостная участь мастера Мишки.

Акинфий Никитич смотрел на портрет батюшки. Никита Демидыч с неодобрением заломил бровь. Да, батюшка бы на такое душегубство не согласился. Он истово держался за умеренность, хотел сидеть тихонечко в Туле, даже Невьянск от царя поначалу не принял — побоялся размаха. И великую заводскую державу на Урале построил не славный Никита Демидов, любимец государя, а наследник Никиты — он, Акинфий. «Зачем?» — спросила Невьяна. Затем, что он не может иначе. Затем, что ненавидит пределы. Затем, что раздвигает границы того мира, где владыка — человек и боле никто.

В сенях залязгали дверные петли, зазвучали шаги и голоса. Акинфий Никитич порывисто встал и пошёл в советную палату.

…Он ожидал увидеть Мишку Цепня, но Артамон втолкнул кабатчика Налимова. Акинфия Никитича обожгло острое разочарование.

— Лычагин всё подворье обыскал, твоего беглеца там нету, — сообщил Артамон. — Взяли только его. И скрыню ещё евонную.

Два «подручника» внесли и поставили на стол увесистый сундучок-подголовник. Замок на нём был уже сорван. Артамон откинул крышку. В сундучке блестела груда серебряных рублей невьянской чеканки. Понятно, что эти рубли из подвала башни при побеге утащил Цепень.

— Выйдите все, — приказал Акинфий Никитич.

Артамон и подручники убрались из палаты.

Кабатчик, ухмыляясь, озирался по сторонам: своды, росписи, окошки… Воротник зипуна у Налимова был надорван, однако держался кабатчик без страха, даже самоуверенно. Знал, что за ним — Татищев: кабак-то казённый.

— Откуда деньги? — спросил Акинфий Никитич.

— Наторговал, — нагло ответил Налимов.

— Врёшь.

— Коли знаешь, зачем спрашиваешь?

Акинфий Никитич догадался, что Налимова с панталыку не сбить.

— Рубли я заберу, — сказал он. — У меня украдены. Остальное — твоё. Но дам золотой червонец, если всё расскажешь.

— Два червонца.

— Ладно, два.

Налимов распахнул зипун, проветриваясь от жары.

— Как-то ночью человечек в кабак ко мне прибежал — в одной рубахе, но с мешком. Сказал, что купец, ехал из Верхотурья в Кунгур. На него напали разбойники, да он вырвался. Сам при деньгах был. Я пустил его на постой.

— Когда это случилось?

— За день до твоего возвращенья в Невьянск.

— Дальше, — потребовал Акинфий Никитич.

— На другую ночь оный человечек исчез, потом прискакал обратно — шапка рублями полна. Сказал, после разбоя деньги в захоронке оставил, теперь вынул. Брехал, понятно, да мне какое дело?

— А ты, опойная борода, не прикинул, откуда у него рубли?

— Мне плевать, — хмыкнул Налимов. — Вижу, не лиходей, мозгляв для такого промысла. Значит, вор. Обнёс купчину какого-то в Невьянске. На тебя я не подумал. Жидковат он у Демидова-то красть. Обознался я, хе-хе.