Чтение онлайн

…Савватий смотрел на Киршу Данилова, храпевшего на лавке, а думал про Цепня. Думал про ужас, который испытал Цепень, когда понял, что живым из каземата ему не уйти: тайна серебряных рублей слишком уж опасна для Демидова. А Демидов — зверь. И он обрёк Мишку на гибель в подземелье.

Но Мишка сбежал. Каким-то колдовством призвал на помощь силы ада и сбежал, оставив негаснущее пламя в подземном горне и свирепого демона, что рыщет по огням Невьянска, сжигая неповинных людей заживо… И кабатчик Налимов теперь расплачивается крадеными рублями Цепня. Значит, Налимову что-то известно про беглеца. Он может указать, где тот схоронился. Однако дозволяет ли совесть выдать кабатчика, то есть Мишку, Акинфию Демидову?

Да, дозволяет, сказал себе Савватий. Мишка выпустил демона, демон пожирает людей, и Мишка отныне — убивец. Надобно поймать его и заставить загнать демона обратно в пекло. Вот только нельзя говорить Акинфию, что он, Савватий, понял про воровской промысел в подвале башни, иначе и Савватий угодит в тот же подвал — или его зарежут и сбросят в доменную печь.

Она хотела снова увидеть Акинфия таким, каким и полюбила когда-то, — дружелюбным, самоуверенным, охваченным понятными заводскими делами. И вроде всё получилось. В Быньгах Акинфий оживился и увлёкся: вникал в тонкости, выспрашивал, спорил, перешучивался с кузнецами. Невьяна знала, что Акинфий гордится фабрикой крестьянских кос при Быньговском заводе. Нигде в державе, — он говорил, — нету косной фабрики, а у него есть! Потому Невьяна и попросила взять её в эту поездку. Оказалось, затея правильная. Мрачные тайны демонов, подземелий и коварства отпустили душу Акинфия.

Он Невьянска до Быньгов было совсем близко, и Акинфий обошёлся без сопровождения. Он сам правил санками, а Невьяна, как похищенная невеста, укрывалась под полостью. На обратном пути Акинфий свернул с дороги и направил лошадку к рощице, стоящей на покатой вершине Лебяжьей горы. Поляна здесь была расчищена от снега для рождественских потех. Акинфий соскочил с кошёвки и подал руку Невьяне.

— Хочу на завод сверху посмотреть, — пояснил он.

Невьяна поняла. С невеликой высоты Лебяжки просторно распахивался весь демидовский мир в его упорядоченности и слаженности. Белая и ровная долина пруда, прямой гребень плотины, заводской городок — облезлый снег на крышах и упрямый столб дыма над доменной печью, почти игрушечная башня с искрой на острие, Господский двор, острог, привольно рассыпанное огромное селение, сонные пустоши выпасов, окрестные тёмные леса, сизое колыхание окоёма — это Весёлые горы… В лазоревом небе — кучевые облака, вперемешку то слепящие чистотой, то золотистые, то жемчужно-серые, и прозрачные тени их беззвучно скользят по земле, словно чьи-то взгляды… Конечно, с Лебяжьей горы не видны были другие заводы, но там, вдали, всё непреложно повторялось: пруды, плотины, домны, селения, горы и тучи.

— В последний день в Невьянске батюшку сюда привезли, — рассказал Акинфий. — Он окинул взором всё вокруг и говорит: «Раньше моё было».

— Исход свой чуял? — осторожно спросила Невьяна.

Акинфий Никитич прищурился на размытое солнце.

— Нет, не чуял. Он же только-только себе новые хоромы возвёл, башню лишь до половины воздвиг… Просто царём здесь он уже не был.

Никита Демидыч умер в Туле в конце осени 1725 года. Дороги встают долго, и весть об этом до Невьянска докатилась нескоро — к Рождеству.

— Я у батюшки ещё при его жизни царство отнял, — добавил Акинфий.

Он заложил руки за спину, разглядывая завод и селение.

Батюшка любил Тулу, а он, Акинфий, полюбил эти горы. Ему здесь всё пришлось по сердцу. Его будто заколдовало старинное, узорочное, напевное слово «Невьянск». А для батюшки Невьянск был просто работой, на которую обрёк его царь Пётр, безжалостно отняв родной Тульский завод. До полной выплаты казённых денег за утраченное владение Никита Демидыч оставался управителем бывшего своего завода. Но надеялся, что всё к нему вернётся.

— Батюшка не хотел здесь ничего строить, — задумчиво сказал Акинфий Никитич. — Не верил он в Каменный пояс. Невьянск уже две сотни тысяч принёс, а батюшка всё тянул. Я его так и сяк ломал, а он ни в какую… Он сам в это время упрашивал царя Петра отдать Тулу ему обратно. И упросил.

В 1713 году казна уступила Никите Демидову Тульский завод. Акинфий Никитич помнил отчаяние, которое охватило его при этом известии. Значит, теперь взращённый им Невьянск станет дойной коровой для отцовской Тулы. Все силы — в Тулу, всё лучшее — в Тулу, а Невьянску — одни объедки.

— Я войну против батюшки начал, хотя он того и не заметил. Сперва добился у него позволенья две домны переделать. Михайла Катырин мне их переделал. Новые домны весь Невьянск чугуном завалили. Потребовался молотовый завод, чтобы чугун в железо перековать. Батюшка заскрипел, но дозволил мне построить Шуралу на четыре молота, затем Быньги на дюжину молотов. А молотов лишку получилось. Чугуна теперь не хватало. Тогда я Верхний Тагил у батюшки вытянул — рудоплавильный завод. Одно за другое цеплял. Батюшка упустил, как это вместо одного завода у него целых четыре образовалось. И Невьянск — вожак. Уже не бросить его, не пренебречь им.

Глаза Акинфия Никитича потемнели от мрачного торжества.

— Под конец мне ещё и болван Татищев помог, — ухмыльнулся он. — У батюшки многие рудные горы втуне прозябали. Батюшка их покупал, дабы соперникам не достались. Самой богатой была гора Высокая на Тагиле-реке. Татищеву в зад кольнуло отнять её, чтобы не пропадала понапрасну. А батюшка на Татищева шибко за то вызверился. Ну и я под такую закуску аж три новых завода при Высокой горе отгрохал — Выю, Лаю и Нижний Тагил.

Невьяна слушала и пыталась представить, что же кипело тогда в яростной душе Акинфия. Обида. Ревность. Злоба. Жажда строить. И любовь.

— Ты любил батюшку?

— Любил, — кивнул Акинфий Никитич. — Почитал как бога. И ненавидел.

Невьяна погладила Акинфия Никитича по локтю.

— Когда я Нижний Тагил основал, преогромный заводище, батюшка понял, что я его обвёл. Он мечтал о Туле, а я — о Невьянске. И его мечты я развеял по этим горам. Что отныне старая Тула? Трухлявый пень с опятами. А главное — здесь. И не батюшка всё построил, а я. И я здесь царь, а не он.

Невьяна чувствовала, что победа не принесла Акинфию радости, до сих пор горчила. Однако Акинфий тогда не мог остановиться. Не было смысла в остановке, и не было сил переломить себя. И башню он доводил до конца, как бы искупая вину перед батюшкой: что ты хотел совершить, я довершил — и Тульский завод работает исправно, и башня вознеслась. А сам же Акинфий продолжил свой упрямый путь — и этому Невьяна была свидетелем.

После смерти батюшки Акинфий Никитич запускал заводы один за другим: Старая Шайтанка, Чёрный исток, Утка, Суксун, Ревда. В связку к Ревде — три маленьких Чугунских завода в Нижегородской губернии. И уже почти готов завод Бым под Кунгуром, а за ним придёт черёд раскольничьего Висима… И это не считая двух алтайских заводов. Зачем столько?

— Зачем тебе столько заводов, Акинюшка? — мягко спросила Невьяна.

Акинфий Никитич молчал, глядя на просторы. Глаза его наливались свирепостью, но Невьяна давно уже научилась различать: гнев Акинфия сейчас для неё был не опасен. Акинфий гневался на себя.

Акинфий Демидов притягивал её, как большой, сильный и красивый зверь. В нём была какая-то плодотворность — грубая, но щедрая. Хотелось приручить этого дикого и непокорного хищника. И пускай сердится.

— Зачем тебе заводы? — повторила Невьяна. — Державу стремишься упрочить? Народу жизнь облегчить? Карман свой набить?

Акинфий Никитич тряхнул головой, словно сбрасывал дурные мысли.

— Нет у меня никакой цели, Невьянушка, — произнёс он. — Державу не мне упрочать, народу у меня не легче, а карман мой давно уже лопается. А я всё равно строю. И буду строить. Я — машина. Таким меня бог создал.