Чтение онлайн

Хорошо, пришли к мэтру Даргоно; начали толковать. Старик настроен довольно скептически, но, так как и он ничего пока не вызнал, дал свое добро. Итак, мы решили, что Дюран — в автомобиле — бросит якорь неподалеку от завода. И потом, куда Ромели ни поедет — он за ним. Причем будет делать это столь бесцеремонно, что у бывшего люмпена не смогут не пробудиться подозрения. А вот я буду подстраховывать Дюрана самым незаметным образом.

Так мы сидим, обсуждаем детали плана, болтаем о том, о сем. Дюран, решивший поразмять ноги, просит разрешения прогуляться в саду. Он выходит через дверь на веранде.

Я продолжаю калякать с мэтром Даргоно. Этого старикана интересно слушать, уж поверь мне. О твоем убийце у него сложилась целая теория, я нахожу, в ней что-то есть: это любитель, человек, натуре которого насилие непривычно. Весьма показательно в этом плане его поведение после прихода Добье: колоссальная нервозность, почти беспамятство.

Мы вспомнили первое покушение на тебя. Знаешь ли ты, что мэтр Даргоно специально позаботился измерить ширину улицы. Он заключил, что убийца обращался со своим карабином как последний рохля; скорее всего, он никогда до этого не держал оружия. Нотариус говорит со знанием дела: он бывший офицер и участник Сопротивления.

Еще к образу этого неумехи — система, выбранная для взрыва бомбы. Жертва запаздывает (да позволено будет напомнить это тебе), и результат взрыва — пшик. Куда разумнее было бы подключить взрывное устройство к системе зажигания. Включаешь стартер, и конец биографии! Но чтобы наладить эту адскую штуковину, надо хоть элементарно соображать в электротехнике (и механике вообще).

Итак, вот психологический портрет-робот убийцы: неумелый, легко возбудимый, норовит спрятать это обстоятельство под развязностью и нагнетанием всяческих страстей (стиль писем), неопытен в обращении с оружием, ничего не смыслит в технике.

Я высказал мнение, что все это можно отнести не только к Ромелли, которого подозревают потому, что он был близок к преступному миру. Так-то оно так, возражает мэтр Даргоно, но вспомним, что Ромелли якшался не с мастерами мокрого дела, а со всякого рода игроками и мошенниками, отсюда стрельба — не его специализация. И еще. Сейчас он ведет дела умело, но это не означает, что он также искусен в изготовлении братоубийственных снарядов… Впрочем, отчего ж, другие гипотезы не исключаются.

И тут в порыве вдохновения мэтру Даргоно вдруг пришла совсем уж гениальная мысль; а не женщина ли все это заварила? Ты видел мешковатую фигуру в плаще, с чулком на лице и в фетровой шляпе, надвинутой на глаза. Голос, говорил ты, был хриплым, возможно, нарочно измененным. Женщина способна на такое кино. И психологически (оцени словарь моего письма!) это представляет дело в новом свете. Ты, возможно, причинил неприятности (пустяковые, на твой взгляд) какой-нибудь крошке, которая забрала себе в голову, что ты большой негодяй. Может быть, она хочет тебя покарать не за то, что ты ей сделал, а за то, что не сделал (скажем, предложения). Уловил? Если это так, у тебя есть шансы выжить, повернув руль…

Мы неспешно беседуем и совсем позабыли про Дюрана. Но вот я бросаю взгляд через дверь и вижу его в саду. Причем не одного. Средь буйной растительности он занят разговором с Софи, оба стоят как статуи, смотрят друг другу в глаза, на лицах нет и подобия улыбки. Разрази меня гром! Твой стажер, чьи внешние данные отнюдь не укладывают женщин наповал, решил, видно, что это произошло. Что касается Софи, то я не знаю, искренна ли она или это тактическая уловка. Во всяком случае, репертуар сменен: она более не падший ангел злачных мест, но дама с камелиями, возрожденная испытаниями к новой жизни; отличная версия, чтобы подцепить на крючок сердце Дюрана.

Когда мы вышли, я, понятное дело, задал пару наводящих вопросов. Он объявил мне с весьма равнодушным видом, что Софи была потрясена смертью сестры и что точно так же, как ее отец, горит желанием отомстить за смерть Добье. Дюран прибавил (я бы сказал, с непочтительным вызовом), что Софи — девушка чувствительная, умная, что она одобрила его план, хотя и посоветовала ему быть осторожным, ибо (здесь я вижу ее скромно потупленные очи) его судьба небезразлична одному человеку.

Итак, он раскололся, грубо говоря. Сегодня же вечером она расскажет все это подружкам, те поделятся со своими хахалями на первой же пьянке, и весь этот мирок, лакомый до сенсаций, зажужжит как улей. В один прекрасный день Ромелли обнаружит, что половина Ниццы следит за ним. Он спросит себя, с чего бы это. В конце концов, обескураженный, он что-нибудь такое да выкинет.

И, как говорит наш общий знакомый Дюран, Юпитер тут как тут, чтобы нанести удар!

6 апреля, понедельник.

Из письма Мари-Элен Лавалад (Париж) Элеоноре Дюге (Анжер).

…Извини за довольно долгое молчание, но я не хотела тебе писать раньше, чем получу кое-какие результаты из тех, с какими меня мог бы поздравить малыш Себастьян, великий знаток метода дедукции (ты мне как-то сообщила, что он вымахал на метр восемьдесят. Забавно, наверное, думать, что ты смогла породить такого молодца?).

Итак, я свела знакомство с Жоржем-Антуаном Дюбурдибелем, отправившись в его агентство по делу об оспариваемой недвижимости. Он принял меня очень любезно, представил своему секретарю, седому человечку, проворному и милому (эдакий муравей!). Секретарь познакомил меня, в свою очередь, со своим секретарем, одной из этих молодых кобылок, безбожно обесцвеченных, неприкрыто афиширующих свои заботы о сохранении линий фигуры (а сохранять остальное — да пропади оно пропадом!). За глаза я называю ее Мажино. Именно в ее обществе я проработала первый день. На второй я распустила волосы и тем сменила английскую внешность на итальянскую. И не промахнулась. Жорж-Антуан лично прошел пролить свет на некоторые пункты нашего запутанного дела.

Как тебе описать этого человека? Сорокалетний мужчина, в меру подвижен, под хорошо сшитым костюмам угадывается брюшко, речь и платочек в верхнем кармане одинаково цветисты.

Я тебе расскажу о разных мелочах, которые вот уже несколько дней разнообразят мое расследование. Начала я с того, что завязала хорошие отношения с Мажино. Это было нетрудным делом. Я отметила стройность ее фигуры, она засияла. Представляю, как, защищая чистоту линий, она гордо отворачивает лицо перед капустой со сливками и пирожными с кремом, ее девиз — они не пройдут! И они не проходят… Но какой ценой! Ты посмотрела бы на ее грудь (тебе надо будет сильно напрягать зрение), на ее ноги, столь напоминающие барабанные палочки, что кажется, слышишь, как при ходьбе они играют утреннюю побудку.

Чтобы она не очень придиралась к тем знакам внимания, какими мог меня удостоить Жорж-Антуан, я прибегла к надежному методу: открылась ей, что мужчины для меня ничто. Она, возможно, обескуражена, но и успокоена…

И вот за неделю с небольшим я навела кое-какие справки о Дюбурдибеле, в частности об этих знаменитых совещаниях или, как сказали бы на Темзе, «brain-trust» [10] во вторник и пятницу по вечерам, а в воскресенье после обеда (впрочем, порой ближе к ужину).

Итак, во вторник и пятницу brain-trust’ы действительно имеют место, но кончаются они около восемнадцати часов. После этого все удаляются, кроме секретаря-муравья, для которого работа — это тот же наркотик: он не уходит ранее восьми часов вечера (что позволяет ему, в случае необходимости, принимать телефонные вызовы Сюзанны и соединять ее с Жоржем-Антуаном, но где он в это время?). О воскресных сборищах после обеда — ни полслова. Здесь нее глухо. Я не настаивала. Но что же он делает в этот день? Конечно, я подумываю о какой-нибудь связи. Может быть, с Мажино, хотя, сказать правду, меня это удивило бы. Трудно объяснить, но в облике Жоржа-Антуана есть нечто, заставляющее думать, что сухопарые не в его вкусе — это точно. Он уже однажды обжегся с Сюзанной, потому я представляю себе, что в своей амурной политике он более ориентирован на фигуры, которые своим габитусом ничем не обязаны долгому и целенаправленному посту. А следовательно, отвергнем Мажино, рядом с которой знаменитая Твигги [11] покажется образцовой моделью для фламандцев эпохи Возрождения.