Чтение онлайн

В ближайший же вторник я освобождаюсь до 6 часов, спускаюсь вниз, иду в кафе напротив, откуда и наблюдаю, так сказать, выход рабов. Вот уже девять, а его все нет. Я понимаю, что он воспользовался другим выходом. Тогда в пятницу я устроила засаду на улице позади здания (back street, если угодно). О, это было тягостное испытание. Там есть лишь одно кафе, гнусный кабак, посещаемый рассыльными да разнорабочими. Долг повелевал мне стать здесь на мертвом якоре, а надо сказать, я забыла надеть шиньон и подлиннее юбку.

То была такая коррида, моя дорогая! Эти самцы уважают в дамах лишь их анонимность! Но как Юдифь, я была вознаграждена за свою жертву. Жорж-Антуан Олоферн выскользнул около шести. Он сразу же вскочил в такси, которое, вероятно, вызвал по телефону. Я была слишком далеко, чтобы услышать адрес. У меня тут же родился план на ближайший вторник. Я буду ждать его в такси на соседней улочке, а там поеду за ним, чтобы увидеть то, что увидит он!

А пока я маневрирую за спиной Мажино — а это, признаться, небольшое поле для маневра, — чтобы тонко ему подольстить. Я ему уже сказала, что у него замечательно все организовано, что в его трудолюбиво жужжащем улье угадывается уверенный руководящий ум и железная воля, что я восхищена сотрудничеством с ним, ибо он очень приятный компаньон, наделенный недюжинным личным обаянием, позволяющим смягчать неприятные стороны, неизбежные в столь суровой действительности, каковой являются сделки с недвижимостью.

И дело идет! Пусть же, скажу я, оно помчится вскачь!

В подобных обстоятельствах, мы, женщины, умеем напускать на себя искренний вид; это, без сомнения, потому, что мы спешим обмануть самих себя раньше, чем это сделают наши партнеры…

9 апреля, четверг.

Из письма Жана Момсельтсотского (Ницца) мэтру Манигу (Париж).

…Невероятно, но факт: рыба клюнула! Система детектива-самоучки Дюрана запустила машину в ход, и теперь меня разбирает любопытство, где она остановится. Надо признать, что твой стажер к делу приступил с рвением. Для начала он взял напрокат машину, чтобы следить за Ромелли во всех его поездках. Пока мотаешься по городу, мало ли кто у тебя на хвосте, это проходит незамеченным, но когда каждый вечер по дороге в Бьё ты видишь в зеркале заднего вида кроваво-красный «фиат», который не отстает от тебя, замедляет ход перед твоей виллой, проезжает как бы нехотя дальше, а спустя пару минут поворачивает в противоположном направлении, ты спрашиваешь себя, что вся эта петрушка значит, и однажды останавливаешься, чтобы поближе разглядеть физиономию водителя. Это-то и сделал Ромелли. Тотчас Дюран имитирует человека, понявшего, что его засекли. Он меняет свою тачку — красный «фиат» на серую «Симку-1000» — причем столь незаметно, что это не может не броситься в глаза.

Неделю спустя я замечаю, что следят уже за Дюраном, безусловно, по наущению Ромелли. Этого парня я вижу впервые: круглолицый коротышка с порочной отвислой губой. Так колесят они по Ницце друг за другом, напоминая сцены из жизни враждующих племен краснокожих.

В связи с этими событиями собирается военный совет у Даргоно, к которому Дюран готов бежать и среди ночи, чтобы добыть крупицу мудрости (кстати, ты уже оценил, наверное, каламбур, связанный с этимологией имени Софи [12] ).

Даргоно был решителен и скор в выводах: раз Ромелли забеспокоился, значит, совесть у него нечиста. Значит, надо преследователя Дюрана где-нибудь прищучить и подвергнуть с близкой дистанции психоанализу. Старик прибавил без улыбки, что оставляет за мной выбор средств.

Ладно. Я проследил за этим сусликом до его дома. Он живет в старом квартале Гарибальди, возле верфей. Примечаю окно на четвертом этаже, которое осветилось после того, как он зашел в здание. Так как я люблю делать все основательно, проникаю в полуразрушенный дом, как раз напротив, открытый всем ветрам и ждущий кирки специалистов по сносу (вся эта часть скоро будет перестроена, старая Ницца исчезает к чертям).

На четвертый этаж взбираюсь по обветшавшей лестнице, пару раз чуть не набив себе шишек на лбу. Из остатков окна созерцаю этого типа, шастающего туда-сюда, по своей комнате метров эдак на 20. Современная мебель, впрочем солидная, большой телевизор-люкс, перед которым немного спустя наш молодчик с довольным видом устраивается, смакуя виски.

Я спускаюсь вниз, замечаю положение окна. Вхожу тихо в подъезд, ага, вот почтовые ящики. На соответствующем четвертому этажу ящике, квартира слева, читаю: Тьерри Брешан. Профессия не указана.

Назавтра я иду к Альваро, нашему другу Альваро Альберу, инопектору-архивисту — антропологу в полицейском управлении на улице Джиофредо. Мы с ним друзья до гроба после «дела о залоге». Я ему рассказываю такую басню: один из моих клиентов стал якобы объектом вымогательства со стороны некоего Тьерри Брешана, который угрожает раскрыть его супруге, как именно он тратит деньги семьи, беря уроки каратэ по льготному тарифу.

— Шантаж, вот что это такое! — заключает Альваро с той быстротой соображения, которая так характерна для него. Я спрашиваю, как же поступить моему клиенту. Он отвечает, что без жалобы, принесенной по всей форме, полиция не имеет права вмешиваться. Тогда я напускаю на себя убитый вид, поднимаюсь со стула и уже у выхода равнодушным тоном спрашиваю, нельзя ли получить какие-нибудь сведения об этом Тьерри Брешане, чтобы мой клиент знал, с кем он имеет дело, ежели все-таки решится подать жалобу. Конечно, перед моими глазами развернулась сцена, которую мы с тобой имели случай наблюдать: Альваро взлохматил шевелюру, поелозил челюстью (той и другой его бог не обидел) и кончил тем, что сослался на профессиональную тайну. Это не помешало ему на другой день дать знать мне, что Тьерри Брешан числится в их картотеке. Он бывший фотограф, уже не раз судимый за разное по мелочи, среди прочего и шантаж — тут я угадал, — короче, в духе тех субъектов, с которыми Ромелли водился во времена своей беспутной молодости.

Из всего этого я понял одно: можно действовать открыто, Брешан не станет искать защиты у полиции: Дюран, тот в экзальтации. Он приобретает вкус к ремеслу сыщика. Вообще, он в отличной форме, динамичен, инициатива бьет через край. Он теперь почти не заикается.

Мы начали работу на следующий же вечер. Подождали, пока Брешан впорхнет в свое гнездо. Поднимаемся наверх, звоним, он открывает. Увидев вначале меня, хмурит брови, а когда замечает Дюрана, и вовсе пытается захлопнуть дверь. Я подставляю ногу, а руку кладу ему легонько на плечо, потом провожаю до дивана и здесь усаживаю, как раз против телевизора, который тем временем работает на полную катушку.

Прошу Дюрана закрыть дверь. Брешан приосанивается. Как всякая мелкая шушера, он пытается скрыть свой страх за развязностью.

— Поосторожней, поосторожней, — цедит он. — Что за манеры! Я мог бы выставить вас вон или вызвать полицию сюда… На ваш выбор.

Он делает движение по направлению к телефону, стоящему на маленьком столике. Мы бровью не ведем. Я даже называю номер полицейского управления, если ему уж так хочется его набрать. Конечно, это предложение его озадачивает.

— Ладно. Чего вы хотите? — глухо спрашивает он с напускным равнодушием.

Я прошу его, прежде всего, выключить телевизор, который только что не рвет барабанные перепонки.

— Ха, — ухмыляется он. — Маловато же у вас культурки. Ты знаешь, что говорят о телеке, рыбочка? Это окно, открытое в мир!

— Верно, — пропускаю мимо ушей «ты», — именно потому от него сквозняки.

И с тем вырываю вилку из розетки. Внезапно Брешан впадает в ярость. Он вскакивает на ноги, губы его мелко дрожат, он орет:

— Все! Я начинаю понимать штуки Ромелли! Будто бы я это нанял кого следить за ним, будто бы это я стал чересчур любопытным и вошел во вкус… Ну нет же! Весь этот цирк — чтобы заставить меня молчать, а сам он делает вид, что он тут не при чем. Я не играю в эти игры, пусть теперь он побережется! Снимок у меня, в надежном месте, если он не хочет, чтобы…

Внезапно Брешан останавливается. Он замечает, что слушают его с большим интересом.

— Убирайтесь, — шипит он. — На этот раз серьезно говорю, или я позову фараонов!

Я понимаю, что настал момент дать ему с правой. Брешан рухнул на диван, прижав ладони ко рту.

— Так-то вот, — говорю я ему. — Теперь зови фараонов. Иди, мусор, приглашай их.

— Это научит тебя, как пресмыкаться перед Ромелли, — добавляет вдруг Дюран с самым безмятежным видом.

Не спуская с него глаз, я спрашиваю себя, что у Брешана на уме. Чуть оклемавшись, он бледнеет, краснеет, зеленеет, потом отверзает уста, чтобы обрушить на нас поток непристойностей, среди них были перлы, но молчу, щадя твою стыдливость.