Чтение онлайн

А в следующее мгновение он внезапно перехватил её за талию — легко, небрежно, словно она ничего не весила. Лия взвизгнула и забилась в его руках, но его хватка была железной.

— Ты птичка высокого полёта, Алият, — произнёс он негромко, на ухо, и от его дыхания по коже пробежал холодный озноб — горячие губы почти задели кожу. — Наслышан… наслышан… и ведь из-под носа псов старого Алиева сбежала. Упорхнула, соколенок.

Лия на секунду замерла, а потом забилась с удвоенной силой, пытаясь оттолкнуть мужчину. Но он только рассмеялся над ее попытками.

Легко донес до машины и посадил на заднее сидение. Она пыталась вырваться — бесполезно.

Сам Ахмат сел рядом, захлопнул двери и одним уверенным движением снова притянул её к себе, обняв за талию и прижав к боку.

— Тише, птичка, тише, — его голос был мягким, убаюкивающим, от чего становилось ещё страшнее. — Красивая… не солгали…

— Пусти…. — Лия толкнула его в грудь — бесполезно, словно на каменную стену налетела. А он только засмеялся.

— Алият, — коснулся губами уха, чуть прикусив мочку, — ты проиграла. Я тебя сразу узнал, хоть и не ожидал встретить на дороге. Удивила, соколица. Теперь у тебя два пути, либо замуж за меня, либо…. Старик Ахмат и твой дядя Саидмурад пощады не дадут.

— Совсем охренел? — Лия снова ударила его в грудь. — Придурок ненормальный.

— Алия! — он рыкнул и внезапно прижал ее к сидению. — Хочешь быть современной бабой? Так я тебя сейчас по-современному и оттрахаю прямо здесь? Хочешь?

Её затрясло. Лия почувствовала, что оказалась зажатой между жёсткой спинкой сиденья и его тяжёлым телом; не могла пошевелить ни рукой, ни ногой — Ахмат держал так крепко, будто стальные обручи сомкнулись вокруг неё. Запах его кожи и духов ударил в нос, тёплый, слишком близкий, от которого становилось невыносимо тесно. Сердце грохотало, дыхание сбилось, и в горле поднималась паника, как волна, угрожая захлестнуть её целиком.

— Успокойся, — голос его стал мягче, вкрадчивым. Кончиками пальцев он скользнул по её лицу, чуть приподнял край платка и освободил прядь серебристых волос, ласково пропуская её сквозь пальцы. — Не трону. Сейчас приедем к твоему деду, и я, как положено, попрошу твоей руки. Всё по правилам — не будет ни позора, ни урона чести. Поверь, девочка, я умею быть добрым…

Лия зажмурила глаза, чтобы спрятать подступившие слёзы. Мир вокруг будто растворился в этом запахе — его кожи, лёгких духов, тёплого дыхания рядом с её щекой. Сердце колотилось в груди так, что казалось, он тоже должен это слышать. Она ощутила, как железная хватка постепенно ослабевает, его руки уже не сжимают, а словно обнимают, удерживая её прижатой к своему боку. Но это не было свободой. Напротив, в этом прикосновении чувствовалась какая-то властная нежность, от которой по коже побежали мурашки.

Он что-то сказал на своем языке водителю, и они тронулись.

Лия запретила себе плакать, вцепившись ногтями в руку, раздирая ладонь в кровь.

Ахмат продолжал ласково играть светлыми прядями.

Подвал был влажным и холодным. Лежа на каменном полу, Лия прислушивалась к ночным звукам на улице и собственной боли во всем избитом теле. А тело горело. Горело адским племенем там, где жесткий ремень оставил свои следы. Как росчерки пера на бумаге. Ноги, спина, задница.

Били молча, как положено, — без лишних слов и вспышек, словно исполняя наказ, в котором не было места ни жалости, ни ярости. Двое держали её руки и ноги, лишая всякой возможности вырваться, а Саид снова и снова замахивался ремнём. От первого удара Алия взвизгнула, от второго — завыла, а на десятом рыдала уже навзрыд, захлёбываясь всхлипами, позабыв о гордости, о своём бунте, о горькой обиде.

Старик Ахмат стоял неподвижно, как высеченный из скалы, считая удары с холодной методичностью: один, второй, десятый, тридцатый. Его глаза, застывшие и тёмные, не дрогнули ни разу. Это безмолвное одобрение пугало Лию сильнее звериной ненависти Саида и похотливого блеска в глазах Адама. В лице старика она не видела ни сомнения, ни тени сожаления. Для него происходящее было не жестокостью, а исполнением давнего, глухого закона рода, адата, изуродованного предрассудками: наказать — значит сохранить честь, усмирить непокорную — значит защитить семью от позора.

На сороковом взмахе ремня сознание Лии оборвалось. Когда она пришла в себя, тишина давила ещё сильнее: вокруг никого, только холодный мрачный подвал с толстыми стенами, которые будто впитали её крики.

Магомедов привез ее домой, так и прижимая к себе всю дорогу. Лишнего не позволял, но держал крепко. Лишь совсем не далеко от дома, осторожно коснулся пальцами щеки, почти нежно провел ладонью по лицу. Наклонился близко-близко — девушка почувствовала его дыхание на губах, и прошептал: «Не бойся. Накажут, но убить не позволю». А когда заехали на территорию особняка — вышел из машины и приказал выйти ей.

Дед ждал их у входа в дом — непроницаемый, каменный, как горы, окружавшие город. Ни слова не сказал беглянке, приветствуя дорогого гостя. Тетка Патимат схватила за локоть и притащила в этот подвал. Один из братьев сопровождал их, на случай если Лия снова решит показать характер.

Несколько часов Лия провела в гнетущей тишине и холоде, прислушиваясь к едва слышным звукам снаружи. Тонкая ткань рубашки и порванных брюк не спасала от сырой прохлады, пробиравшей до костей. Сначала она ругалась вполголоса, сжимала кулаки и мерила шагами тесное пространство, в отчаянии прокручивая в голове планы нового побега. Но вскоре усталость победила: силы иссякли, и она опустилась в угол, где валялся старый, прогнивший матрас. Тело искало тепла, хоть малейшей защиты от пронизывающего холода.

И внезапно страшная мысль окатила точно ледяной водой — зачем здесь матрас? И почему на нем темные, странные пятна?

Вскочила на ноги и быстро пересела в другой угол, положив голову на колени.

А потом пришли ее палачи.

Они молчали. Они окружили ее полукругом, схватили за руки и ноги, зажали рот тяжелой рукой. Лия пыталась вырваться, когда первый удар враз заставил ее понять серьезность положения.

Девушка перевернулась на бок и застонала от боли, ощущая как остатки одежды прилипли к израненной коже, которая натянулась, саднила, воспалилась. Снова застонала — громче, а потом заплакала.

— Мама… Мамочка… — вырвалось у неё, как у ребёнка, потерянного в горах, когда вечер застал его одного среди теней. Голос дрогнул, сливаясь с рыданиями, и Лия вся сжалась, превратившись в ту маленькую девочку, что когда-то пряталась у материнского плеча от грозы. Она звала мать, которая и не подозревала, где сейчас её дитя, в какой тьме и среди каких людей. От этой мысли в груди словно прорвалась плотина, и Лия разревелась ещё сильнее, без остатка, в истерике, что сотрясала каждую клетку.

Всю браваду, весь вызов, что ещё теплился в ней, смыло отчаяние. Лишь сейчас она ясно, до боли в сердце, поняла: выхода почти нет. Её судьба, как птица в силках, билась в тёмных стенах подвала. И от этого понимания слёзы становились всё горше, всё беспомощнее, словно сама душа рвалась наружу. Она плакала уже не только от боли, но и от того, что её жизнь, её мечты, её свобода — всё, чем она жила, воспринимая как само собой разумеющееся, — исчезли. И никогда, никогда уже не вернутся.

Она умрет, погибнет в этом холодном и пустом подвале, в котором так же страдали и другие пленницы этого уродливого, не имеющего ничего общего с традиционной религией , фанатизма.