Чтение онлайн

Она перевела дыхание, голос дрогнул:

— Господи… да они Лию в глаза никогда не видели… вообще никогда.

Повисла тишина. За окном гудела Волгоградская жара, где-то за стеной шумел вентилятор, щёлкнула дверца шкафа.

— Никогда…. — протянула Светлана, после того, как уже знакомая девушка занесла поднос с чаем, кофе и маленькими пирожками. — Но других зацепок нет. Ни одной….

— Да ладно, — фыркнула Надежда поднимаясь и взъерошив свои короткие светлые волосы, которые за последние десять дней из пепельных стали белыми. — Похищать…. Зачем?

— Надь, сядь, -приказала Светлана негромко. — Ты себе этот регион представляешь? Хоть раз там была?

Женщина отрицательно покачала головой и не в силах сидеть подошла к окну.

Светлана затушила сигарету, сделала глоток остывшего кофе и, чуть помедлив, заговорила спокойно, будто объясняла очевидное:

— Это сложный регион, Надь. Спорный, контрастный. Там удивительным образом уживаются две реальности. С одной стороны — светская жизнь, современные города, девушки с айфонами и учёбой за границей. С другой — веками живущее рядом с этим общество, закрытое, традиционное, живущее по адатам, по чести рода. Там человек — не сам по себе, он всегда часть семьи, тейпа, деревни.

Она говорила ровно, сдержанно, но в её голосе чувствовался холодный опыт, накопленный за годы работы с подобными историями.

— Там доброта и гостеприимство идут рука об руку с жестокостью. Там за семью и за женщину жизнь отдают — но и требуют того же. Иногда слишком буквально. Если кто-то решил, что девочка «сбилась с пути», — то вернуть её могут любой ценой. Помнишь, как полыхал в 90-тые? Только-только его загасили, дали почти автономию, лишь бы дальнейшей войны избежать. А сейчас….

Она вздохнула и потерла лицо.

— У меня в работе только одна девочка оттуда была, — продолжила Светлана после короткой паузы. — Её потом в Москву отправили, через знакомых. Да и то — хлебнули говна, как говорится. До сих пор шифруется, боится в соцсетях показываться. Полиция у нас за такие дела берётся крайне неохотно — ты представляешь, какие это риски? Следак что, поедет сам в Махачкалу — допрашивать твоих родственничков? Да кто ему даст такие полномочия? А там, у каждого второго свой брат, сват, сосед в органах. Клановость — не выдумка, Надь, это основа жизни.

Она замолчала, подалась вперёд, глядя на Надежду почти с жалостью.

— Ты — чужая. Ты для них никто. А вот Алия… — Светлана чуть повысила голос, с горечью, — их кровь, понимаешь? Пусть и через одно колено, пусть ты для них — «чужая русская», но она для них — своя. Да и девчонка твоя — красотка, таких днём с огнём не сыщешь. Увидели фото — и, может, кто-то там, наверху, решил, что судьбу за неё уже выбрали.

Надежда стояла у окна, не шевелясь. В висках гулко билось сердце, а из-под ног будто ускользала земля. Кристина вжалась в кресло, едва дыша. Она, выпускница юридического факультета, без пяти минут юрист вдруг увидела изнанку своей работы — грязное, черное нутро, о котором предпочитают молчать, боятся даже говорить. Смотреть на мать подруги сил не было, слова застряли в горле черной болью. Она вдруг вспомнила Лийку, как та смеялась после соревнований: гордая, веселая, свободная. Красивая.

Похищенная.

— Сейчас чужих девушек не похищают, — хрипло продолжила Светлана. — Раньше…. Ну да, бывало. И русских девочек умыкали. Теперь — нет. Но Алия — не чужая. По адатам она — девушка из клана, а значит — своя. Да и… все эти недомолвки следователя, неработающие камеры…. В полиции тоже не идиоты сидят — сейчас ломают голову, что делать с твоим заявлением…

— Я сама туда поеду, — перебила женщину Надежда, мертвым, холодным голосом. — Сама буду с ними говорить.

— Они с тобой даже говорить не станут, Надь, — устало заметила Светлана. — Ну приедешь, ответят тебе: нет ее у нас, убирайся…. И что ты делать будешь? Нет, встретят, возможно, как дорогую гостью: накормят, напоят, головой покачают и домой отправят.

— И что делать? — губы Астаховой задрожали.

Светлана снова закурила и чертыхнулась, увидев, что в пачке осталась лишь одна сигарета.

— Дай мне пару дней, Надь…. Дай подумать. Пара дней ничего не изменит уже…. — слова упали камнем, холодные, циничные, правдивые. — Если Лийка похищена — два дня — не срок. Если этот след ложный….. ну тогда тоже ничего не изменится. Мне…. Я поговорить должна кое с кем.

— С кем?

— С тем, кто тот регион знает. Кто уже работал там и кто точно знает, что можно, а что нельзя. Ни у тебя, ни у меня такого опыта нет. Влезем — напортачим по самые гланды.

— Я заплачу…. Квартиру продам, но…

— Господи…. Да успокойся ты…. С деньгами… — фыркнула Светлана. — Ему твои деньги…. Эх, Надь, если б в этом случае, все только деньгами измерялось…..

— Могу еще органы предложить…. — глухо ответила Надежда.

Светлана хрипло рассмеялась.

— Только сама не лезь, Надя! И ты, мелкая, тоже не лезь! — она обернулась к Кристине, — еще не хватало тебя тащить в это дело.

— Я — юрист…. Могу….

— Ничего ты не можешь, девочка! — зло и резко осекла Светлана. — Ничего. Забудь. Там таких как ты пережёвывают и на обочинах находят. В лучшем случае — избитых. Наталью Эстимирову* припомни... Сидите на попе ровно и ждите от меня новостей. И Надя…. Если хочешь…. Ночуй пока у нас.

Надежда удивленно подняла сухие, бесцветные глаза.

— Одной тебе сейчас быть нельзя, — пояснила Светлана, докуривая последнюю сигарету.

*российская правозащитница, журналистка, работавшая в Грозном. 15 июля 2009 года похищена около своего дома и убита.

Утреннее яркое солнце внезапно сменилось серым, холодным дождем. Стоя напротив здания Мосгорсуда Светлана, одетая лишь в легкий брючный костюм, поежилась от капель, падающих ей на голову и плечи. Она ждала уже больше часа. Прилетела ночным рейсом, почти не спав, и теперь стояла на мокром тротуаре, усталая, замёрзшая и раздражённая. Заседание затягивалось, как обычно, а вместе с ним затягивалась и она — в свой собственный вязкий ком усталости, мыслей и сигаретного дыма.

Сделала глубокую затяжку, чувствуя, как дым обжигает горло, и тут же с отвращением бросила окурок в лужу. За ним — почти полную пачку.

— Чёрт бы все побрал, — пробормотала себе под нос.

Три пачки за два дня — личный антирекорд даже для неё. Курила уже не от нервов, а от бессилия — будто дым мог заменить воздух, которого в последнее время всё меньше.

Светлана потерла лицо, мокрое от дождя и усталости, потом отошла к автомату с кофе. Нажала кнопку, слушая, как аппарат с глухим урчанием выдает струю мутной жижи, и машинально подумала, что этот кофе — точная метафора её жизни: горький, горячий, но всё равно без вкуса.

С каким бы удовольствием она сейчас выпила чего покрепче. Хоть стопку дешёвой водки — лишь бы на минуту отключиться. Но не имела права. Перед глазами стояли серые, мёртвые глаза Надежды Астаховой — беззвучные, осушенные слезами, те, что больше не могут ни верить, ни ждать.

Женщина красивая, сильная, не старая ещё. Копия своей дочери — только с осунувшимися чертами, с трещинами боли на лице. И она умирала у Светланы на глазах. Не от болезни, не от ножа — от безысходности.

Светлана тряхнула головой, стряхивая с волос капли дождя, и сделала большой глоток чёрного пойла, обжигающего губы. Гадость. Но лучше, чем пустота.