Чтение онлайн

— Мы понимаем, — ответил Кардинал. — Но все-таки странно, что вы все еще живете в Монреале, под прежним именем.

— А вы поглядите на меня. Что они мне теперь могут сделать? Вломиться и пристрелить меня, маленькую старушонку? Ну и пускай, мне плевать.

— Мы надеемся, что вы сможете…

Она перебила его:

— А вы знаете, что мне нельзя с вами разговаривать?

— События, которые нас интересуют, происходили больше тридцати лет назад. Думаю, вы не нарушите никаких соглашений о соблюдении секретности.

— А Канадская разведслужба думает по-другому. Мне сегодня утром оттуда звонили. Велели ничего вам не говорить.

— Вам звонил Келвин Сквайр?

— Он не представился. Какой-то пожилой человек. Франкоканадец. Мол, если я вам что-нибудь сообщу, то поставлю под угрозу национальную безопасность. Даже угрожал лишить меня социального пособия. А я вот не считаю, что я им что-то должна. Сами видите, как я живу. Сомневаюсь, чтобы лейтенант полиции Жан-Поль Фогер жил так же — в своем Нью-Брунсвике или где он там обретался, когда ушел в отставку. Теперь-то он уже помер. Разведслужба — такие же мерзавцы, просто называются по-другому. Если бы они мне не стали звонить и угрожать, черта с два я бы вам что-нибудь рассказала. Пошли они на хрен со своими угрозами, мне плевать.

Делорм вынула из сумки продолговатую коробку.

— Франсуаза Теру говорила мне, что вы обожаете эту штуку.

Женщина взяла у нее коробку и осмотрела ее, словно какой-то редкостный музейный экспонат. Не без труда она извлекла бутылку и стала баюкать ее на руках, словно младенца.

— Как они там устроились, эти Теру?

— Похоже, неплохо зарабатывают.

— У Господа Бога есть чувство юмора, а? Убийца неплохо зарабатывает, а я перебиваюсь на пособии.

— Мы хотим узнать вот об этом человеке. — Кардинал передал ей фотографию Шекли в молодости.

Она некоторое время с безразличным видом смотрела на снимок, потом вернула его обратно. На сухих, растрескавшихся губах появилась слабая улыбка, и она слегка покачала головой.

— О, я вам расскажу эту историю. — Она кивнула на шампанское. — Вы мне его не откроете?

Кардинал взял бутылку и стал снимать фольгу.

— Всегда такое удовольствие, правда? — обратилась она к Делорм. — Смотреть, как сильный мужчина работает руками.

Делорм не стала реагировать на это двусмысленное замечание.

— Бокалы вон там, дорогой. — Она указала на металлические полки над маленьким холодильником. — Присоединитесь?

— Я бы с удовольствием, — ответил Кардинал. — Но, к сожалению…

— Конечно, конечно. Обидно. Впрочем, мы же не хотим, чтобы тут у нас скакали пьяные лошадники, верно?

— Мы не лошадники, — возразила Делорм.

— Я говорила метафорически, милочка. Не стоит понимать все так буквально.

Кардинал принес открытое шампанское и мутноватый бокал. Он налил ей и поставил бутылку на стол.

Женщина поднесла бокал к носу и вдохнула.

— «Veuve Clicqout», — произнесла она. — Всеми обожаемая вдова.

— «Veuve» значит «вдова», — объяснила Делорм Кардиналу.

— Спасибо. Я догадался.

— Были времена, когда я не пила ничего другого. — Мисс Руо деликатно отпила, подержала перед собой бокал, любуясь цветом напитка, и сделала еще один глоток. — Оно совсем не переменилось. В отличие от меня.

Кардинал и Делорм молча ждали.

— Я была красивая, — заявила она. — Вот что вы должны себе уяснить прежде всего. Я была очень красивая.

— В это легко поверить, — проговорил Кардинал, глядя на ее лицо. Сеточка лиловых вен не скрывала изящного очерка скул. Брови изгибались плавной дугой. Серые глаза, почти не видные теперь в складках кожи, были широко расставлены и в ее молодые годы наверняка придавали ей необычайно мудрый вид.

— У меня была особая энергетика, — сообщила она как о давно известном факте. — Неотразимое сочетание страстности и холодности. — Сделав мучительное усилие, она дотянулась до книжного шкафа и вынула фотографию молодой женщины, смеющейся в объектив. У женщины на снимке были чудесные зубы, соблазнительно пухлая верхняя губка и широко распахнутые серые глаза, чистые и кристально ясные.

— Лето семидесятого. Пляж. Мне тридцать один.

Значит, сейчас ей немногим больше шестидесяти, посчитал Кардинал. А выглядит она на все восемьдесят.

— Остеопороз, артрит и прочие радости, — пояснила она, словно угадав его мысли. — Никогда не любила пить молоко и прочую мерзость. А вот эти штучки — обожала. — Она вытащила пачку сигарет «Житан» и закурила. Потом снова взяла в свою иссохшую лапку снимок и ткнула пальцем не в свое юное личико на фото, а в облака на заднем плане, потом указала на холм слева, на листву справа. — Видите? Знаете, что это? Или, вернее, что это было?

Кардинал пожал плечами:

— Вы сказали, что были на пляже.

— И этот слишком буквально все понимает. Вам бы пожениться, вы отлично друг другу подходите. Я вам показывала свое будущее, вот что. Что оно мне сулило. И вот каким оно стало. Не возражаете? — Она протянула опустевший бокал Кардиналу, и он снова его наполнил. Сделав громкий глоток, она опустила бокал на колено. — Мое будущее, — повторила она. — Странно подумать, что это тело, это лицо, эта комната — все это должно было стать моим будущим. Если бы я тогда это знала, я бы повесилась. У вас ведь есть время, как я понимаю?

Кардинал и Делорм кивнули.

— Это большая роскошь — когда есть время. Bon. [17] У меня есть внимательные слушатели, сигарета и полный бокал. Сейчас старая дама расскажет вам, как она дошла до такого будущего.

Мне было двадцать девять. Не так уж много. Но в те годы очень ценилась молодость, она сама по себе была достоинством, как раньше старость сама по себе считалась достижением человека. И то и другое — чушь собачья. Возраст есть возраст, и вы с этим ничего поделать не можете. Но в те годы, в шестьдесят восьмом, шестьдесят девятом, считалось, что если тебе за тридцать, то тебе пора отправляться на свалку. Битлы тогда были в зените славы. А трюдомания? Трюдо был молодой и красивый — как Кеннеди. Скажем спасибо телевидению. Была даже такая государственная организация — Общество молодых канадцев. Конечно, ее главной целью было замаскировать высокий уровень безработицы, но название звучало ужасно романтично.

Пятьдесят процентов населения страны были тогда моложе тридцати, а значит, мы представляли собой реальную силу. Политикам приходилось к нам прислушиваться. В университетах студенты то и дело устраивали забастовки, если им не нравился учебный план или преподаватели, если кого-то пытались отчислить — и так далее. И конечно, все эти бесконечные демонстрации против войны во Вьетнаме. Да, это было бурное время.

На маршах или сидячих забастовках не было практически ни единого человека старше тридцати. Это такой восторг — когда тебя окружают тысячи таких же, как ты. Все говорят одно и то же, поют одно и то же, верят в одно и то же. Разумеется, в этом было и что-то пугающее, только представьте себе: люди в летных куртках и джинсах, пестрых хипповских футболках и джинсах, индийских сари и джинсах, — все похоже одеты, и все говорят одно и то же. Чистый Оруэлл.