Чтение онлайн

– Не знаю я их телефонов. Иринка меня с их родителями не знакомила, не показала, а при моем генеральском положении набиваться в родственники, милочка моя, не с руки, – невозмутимо отвечала Лариса Аполлоновна. – Мой муж, генерал, не был бы в восторге от такой неблагожелательности. Что удивляет меня в нашей действительности, так отсутствие нравственного наказания за неуважение к старшим. Мой муж, генерал, говорил…

– Тетя Лариса, ваш муж никогда не числился генералом! Зачем вы врете? Мне Иринка говорила, все знают в нашей родне, не так это, – заволновалась Мария. – Тетя Лариса, вы любите блеск генеральских погон! Каждый мещанин лезет в генералы! А разве быть честным и простым человеком – меньше, нежели быть генералом? Нынче мода – все в генералы лезут! А настоящий человек и без погон – человек. Зачем вы обманываете нас? – Мария с мольбою смотрела в остановившиеся глаза тети Ларисы, как бы упрашивая согласиться с собой, искренне полагая, что достаточно Ларисе Аполлоновне открыть глаза на ее неблаговидную ложь, на ее прихоть, и тетя со всем согласится.

Мария не верила, что тетя Лариса не пошла на свадьбу из-за плохого самочувствия. Она решила, что тетя Лариса бережет свое имущество.

Лариса Аполлоновна поняла, что племянница не верит в ее болезнь и близка к пониманию настоящей причины того, почему она не поехала на свадьбу. Оттого что Маша открыла тщательно скрываемый секрет, Ларисе Аполлоновне стало не по себе, и она вскипела от негодования на племянницу:

– Милочка, за такие слова раньше розгами секли!

Уловив твердые нотки ненависти, Мики все поняла и прыгнула, желая схватить за ногу Марию, своего главного врага, и по ошибке схватила за ногу Софьюшку. Девочка закричала, а Мария, изловчившись, со всего маху поддала Мики ногой, и та с визгом отлетела в угол и забилась в судорогах.

– Мерзавка! – закричала Лариса Аполлоновна, однако не вскакивая, как это обычно делала, а оставаясь с достоинством на месте. – Мерзавка! Я столько для тебя сделала! И такая неблагодарность! О! Вы посмотрите, что она сделала с беззащитной собачонкой, бессловесным существом, которое, кроме ласки, ни на что другое не способна! Как ее не назвать мерзавкой, когда она самая настоящая мерзавка! Я, говорит, вру! Чтоб у тебя язык отсох, подлая! Да ты понимаешь, что говоришь? Мой муж, боевой генерал, в гробу перевернется от твоих слов, от негодования застонали его косточки! Да ты отдаешь себе отчет в кощунстве?!

– Как вам не стыдно! – воскликнула Мария, пытаясь успокоить Софьюшку и чувствуя себя неловко оттого, что вся эта ссора происходит в присутствии Дмитрия, у которого от слов Ларисы Аполлоновны глаза полезли на лоб, был он в сильном замешательстве, собираясь бежать из квартиры.

Все вскочили, кроме Ларисы Аполлоновны. Она сидела. Собачонка, оправившись от удара, полезла к своей хозяйке, поскуливая и косясь на разгневанную Марию.

– Мне, милочка, стыдно? Выходит, по-твоему, я, защитник отечества, прошедшая войну, пролившая кровинушку мою и награжденная высокой наградой… и мне нужно твоего нахальства стыдиться? Молчи, паскудница! Молчи и слушай, червячок! Слушай тех, кто своей шкурой защищал неблагодарных людишек! Не только ты, не только он и она, а весь земной шар обязан… Поняла? За спасение! А ты мне такое говоришь? Я столько сделала людям добра, столько вложила в них своей души, нежной и ласковой, в тебя тоже, мерзавка ты эдакая, что не могу пройти мимо тебя; откуда у тебя такая ненависть?! – воскликнула со слезами на глазах Лариса Аполлоновна. – Откуда? Кто даст ответ? Куда люди катятся? О, как это ужасно, милочка! – театрально повторяла тетя Лариса. – Скажи мне, милочка, скажи при всех, за что ты меня ненавидишь?

– Это вы меня ненавидите! За что только? – спрашивала Мария, протирая одеколоном ранку на ножке Софьюшке. – Я вам ничего такого не сделала! Ваш муж никогда не был генералом, а вы генеральшей. Никогда! Вы обыкновенная мелкая эгоистка, без души человек! К родной дочери на свадьбу не пойти! Это и есть нравственное уродство!

Лариса Аполлоновна приподнялась и тут же присела. И она очень волновалась, хотя внешне ее волнение никак не проявлялось, только в конце отповеди племянницы глаза у нее как-то жалобно заморгали.

– Я самый несчастный человек; нет и не было несчастнее меня в мире, – скорбно произнесла она. – А отчего? Оттого, что я делаю людям только добро. А они, сволочи, неблагодарные, платят мне черными словами и хамским отношением.

Мария не ответила тете Ларисе, взяла Софьюшку и пошла к выходу.

– Человечество ругает, а сама дура дурой, – в сердцах сорвалось у Марии, когда они втроем вошли в лифт, плавно покативший вниз. – На свадьбу к родной дочери не поехать из-за мешка камней, стережет их, как пес! Митя, как на нас она подозрительно посмотрела, когда мы пришли. Пришли, мол, бедные родственники, обворовывать ее богатство.

– Я видела, – весело сказала Софьюшка.

Договорившись с комендантом, Мария и Дмитрий с Софьюшкой переночевали в общежитии, а на следующий день брат, купив необходимые вещи и продукты, уехал домой. У Марии сердце рвалось поехать вместе с ними, но она смогла переломить себя и решила остаток отпуска провести в Москве.

Она сидела дома в одиночестве, ходила в кино или в парк погулять, а вечерами направлялась к Топорковой, которая к тому времени заметно раздобрела, теперь, несмотря на меры предосторожности, всякие там ремни и затяжки, никто не сомневался в ее беременности. Свадьбу, как пояснила Аленка, решили отложить: Мишеля вот-вот назначат послом, сейчас у него совещание за совещанием, так как осложнилась международная обстановка на Востоке, а он – важная и значительная в настоящее время фигура в дипломатии. На недоуменный вопрос Марии Топоркова объяснила, что сам Мишель из капиталистической страны и правительство его поддерживает пока империалистов, и прежде всего Англию, он все понимает об эксплуатации народа и полностью на нашей стороне, но пока что дипломатический код и этикет не позволяют ему сделать решительное заявление. Но скоро воспоследует такое заявление.

– Я его перевоспитала, – с гордостью и уверенным добродушием заявила Топоркова, подсчитывая недели, оставшиеся ей до положенного декретного отпуска. – Машка, грустно, что я уеду все-таки. Но я приеду. Ты не волнуйся: А ты в ЖЭК заходила? Подумай. Уедем мы осенью. А квартира моя может пропасть, если ты с ЖЭКом не зафлиртуешь. Гражданство я не собираюсь менять, пусть меня наши законы охраняют. Все ж свои законы добрее ко мне. У нас самые гуманные законы, и зачем мне их лишаться, я ведь не дура, правда?

– Аленка, мне страшно, хотя он тебя и любит. Завидую, что любишь, и он тебя любит – тоже завидую, но страшно за тебя, боюсь чего-то я.

– Он, Манька, в меня влюблен, говорит, только и живет ради меня, все остальное ему надоело, так как у них работа страшно опасная. У них там знаешь какие законы суровые! Как в древние века, Манька.

– А какая у него фамилия?

– Да. Он сам показывал мне удостоверение личности, он турок, но мать его – с английской кровью, и глаза у него поэтому синие. С очень древней фамилией связан, чуть ли не с лордом каким-то. А фамилия сейчас, он говорил – Мишель де Герцог Саркофаг. Он тебе нравится?

– Обходительный такой.

– Воспитание, Манька, сказывается… А там лицей, говорит, слуги, всякие необходимые вещички, собственная спальня, автомобили – буржуи, скажу тебе, – говорила Топоркова, поглаживая свой живот. Мария, глядя на нее, думала, что Топоркова счастлива, очень изменилась в лучшую сторону, стала ласковее; в ее жестах, взгляде видна была хорошо скрываемая гордость от того, что носит ребенка. Мария позавидовала Алене, считая ее удачливой, умеющей, как никто, построить свою жизнь. Та угадала мысли подруги, сказала нравоучительно:

– Жизнь, Манька, надо понимать, а ее понять трудно. Поэтому люди и мечутся, торопятся взять побыстрее и попроще, берут все, что под рукой лежит. Так человек устроен, если он – женщина. А брать надо не то, что попроще, а то, что по душе. Надо идти к цели и не отступать. У тебя, слушай, Мань, нету решительности, ты долго думаешь. Хочешь комнату иметь, получить прописку – так кто ж даром тебе даст? Иди в ЖЭК. Чем думать, лучше иди. Я тебе зла не пожелаю, мы же знаем друг друга сто лет, вместе гулять ходили. Что же ты медлишь, пока отпуск не кончился, подавай заявление, кой черт тебе там за гроши вкалывать! Лучше сидеть в киоске в чистом месте и за те же самые деньги. Согласна? Ты же работала…