Чтение онлайн

Марии комната понравилась. В пятиэтажном блочном доме, на первом этаже, в двухкомнатной квартире – ее комната. Комната оказалась просторной, отремонтированной, чистой; на полу – линолеум, обои салатового цвета, мягкий свет из окна, приятно от воздуха, от деревьев, простирающих свои ветви до окон; комната угловая, и в ней два окна – выходили окна в сквер. Словом, у Машиных ног, как говорится в таких случаях, лежало пространство в целых шестнадцать квадратных метров. Но нет… перед ней лежали не шестнадцать квадратных метров комнаты, а огромные пространства.

Мария опустилась на корточки; теперь у нее есть свое жилье, где поселится одна или с матерью, сможет в любое время сказать подругам: «Пошли ко мне домой». Свой дом – хоть это и не дом в полном смысле слова, но ее угол. Разве в нем нельзя себя чувствовать чудесно, как в своем собственном доме?

Вечером Мария пригласила Топоркову посмотреть комнату, за ней увязался Мишель. На улице у маленькой Аленки, когда она медленно шла под руку с Мишелем, как-то особенно заметно выпирал живот. Рядом вышагивал Мишель, одетый в великолепную кожаную куртку, светлые брюки и отличные туфли. Он молчал, только улыбался, и жизнь, казалось, перед ним катила свои полные великолепия волны, рождающие ощущение бесконечности этой самой жизни, бесконечности прекрасного. Потому что в прекрасном нет повторения, прекрасное – вечное обновление.

Мишель, взглянув на дом, сказал, что дом мог, в принципе, выглядеть лучше, потому что он так понял того начальника. Добавил, что относительно строительства блочных домов у него имеется замечательная мысль, которую он собирается высказать на одном очень высоком уровне, мысль, заключавшаяся в том, что необходимо строить красивые дома и красивых женщин в принудительном порядке поселять в эти дома, а всех мужчин селить в плохие, вот такие же блочные так как мужчины плохо разбираются в красоте.

Топоркова со свойственной ей категоричностью заявила:

– Из-за такого сарая весь сыр-бор?

– Нет, Алена, это не сарай, а очень даже хороший дом, – принялась защищать Мария свой дом. – Что ты говоришь? Ты прямо как будто княгиня какая, всю жизнь прожила в замке.

– Хорошая квартира – тот же замок, – сказала Топоркова.

Мария распахнула дверь, как бы приглашая всех порадоваться вместе с нею.

– О да, я полагаль, будет не так хорошо, – проговорил Мишель, проходя первый в прихожую. – Жизнь, Елена Прекрасная, складывается из мелких пустячков, а нужно тебе знать, что из пустячков так называемых состоит жизнь и главная фигура в жизни – женщина. Мы с тобой встретились на улице – пустяк, но из того пустяка вон человек скоро получится. – Мишель показал на живот Аленки и засмеялся.

Мария откровенно радовалась, ходила по комнате, трогала обои руками и говорила:

– Заменю обои. Обязательно.

– И эти хорошие, – проговорила Топоркова, прислонившись к стенке. – Вот мы собираемся, Маня, свадьбу сыграть. Приглашаем девяносто девять дипломатов. Слушай меня, как ты считаешь, с таким пузом удобно среди дипломатов – наших я не боюсь – играть роль новобрачной? Посмотри, ведь пузо никакими оборками не скроешь. Шалью думала скрыть, но маленькой шалью не скроешь. Как ты считаешь?

– Было б счастье, а уж все остальное не грех, – отвечала Мария, занятая своими мыслями; ей уже мерещилось, куда она поставит платяной шкаф, тахту, стол и обязательно – книжный шкаф.

– Мишель, в каком ресторане мы планируем свадьбу играть? – спросила Алена.

– В каком лучше! Чтоб музыка лучшая, официанты отборные, – отвечал Мишель. – Чтоб все говорили: это свадьба! Мишель Герцог де Саркофаг женится! Один раз и – всю жизнь! Там узнают, какой у меня размах!

– Манечка, а ведь девяносто девять человек – не мало? – спросила Топоркова. – Ох, пойдемте, что-то у меня в животе, вот тут, тянет. Надо полежать немножко.

Топоркова с Мишелем вышли, а Мария осталась и еще полюбовалась своей комнатой; воображение живо рисовало ей приятную картину будущей жизни. Возвращались они так же тихо, не торопились. Топоркова рассказывала о своих ощущениях беременности, Мария молчала. И у Топорковой, у которой собиралась ночевать, тоже молчала, переживая получение комнаты, подходила к сумочке, то и дело трогала ключ: лежит!

Мишель вызвал такси поздно, уехал часа в два. Мария долго не могла уснуть. Потом ей снилась комната: она сидела на пороге, а в окно нескончаемым потоком лилось солнце, и Мария, распахнув руки, пела радостную песню, голос лился, как лучи солнца, и комната не имела стен, перед нею простиралась сама жизнь, и голос уносился далеко, пролетая над невидимыми материками и океанами.

Утром Мария проснулась рано, но Аленка уже не спала, лежала молча и следила за ней, широко раскрыв свои влажные глаза, ставшие необыкновенно красивыми в дни беременности.

– Слушай, Маня, как ты думаешь, – сказала Топоркова расслабленным ровным голосом. – Раньше у меня было столько неприятностей, лихорадило месяцами, шла ожесточенная борьба не на жизнь, а на смерть – за квартиру. Я покоя не знала. А теперь пошла полоса удач: человек хороший, такой скромный, никогда сам не напомнит, что посол, а не из мебельного магазина ворюшка. Ведь на иерархической лестнице в любом государстве перед послами – только министры. Так? Вот видишь, куда я мечу. Как ты сама-то смотришь, может ли полоса удач длиться долго? Я знаю, счастье на всех не дается, и никуда от этого не денешься, счастье не любит неудачливых, выскользнет из рук и прыгнет к тому, кто идет и не спотыкается.

– У тебя предчувствия? – спросила Мария, плохо ее слушая.

– У меня ребенок будет, не о себе я теперь беспокоюсь, – отвечала Топоркова. – Проснулась в шесть утра и все думаю. Эта свадьба растревожила мою душу. Может, свадьбу не играть? На нравится мне затея с пышными маскарадами. Мы с Мишельчиком любим как? По утрам кофе и чернослив калифорнийский со сметанкой – и прекрасно. А зачем эта свадьба, люди, автомобили, внимание. Ведь дурно кончится, когда завидовать будут, а зависть – хуже ножа. Как ты считаешь?

– Я никак не считаю. Мишель твой ждет свадьбу.

– Он захочет, как я захочу. Это моя идея свадьбы на девяносто девять персон, – проговорила раскаивающимся голосом Топоркова, вставая с постели. Мария решила приготовить завтрак, но Алена сама занялась им: промыла горячей водой чернослив, распарила его в кипятке, сложила аккуратно на тарелочки и сверху положила несколько ложечек густой сметаны, затем сварила по яйцу всмятку – весь завтрак. – Нравится? Завтрак аристократа. Еще можно поджарить хлеб по-французски. – И она тут же разбила несколько яиц, взбила их с молоком и сметаной, и обмакнув ровные ломтики хлеба в образовавшуюся смесь, зажарила в масле.

Начальника ЖЭКа Мария встретила возле своего дома, и у нее упало сердце от дурного предчувствия. Она подумала: «Вот тебе и песня во сне – всегда к плохому». Замедлила шаг, и, как всегда бывало при больших неприятностях, ноги у нее как-то завибрировали в коленках. На Ромуальде Ивановиче, молодящемся человеке с выражением полной беспечности на лице, красовалась красная рубаха и белый модный галстук, белые брюки, долженствующие подчеркивать его вкус, и черные туфли на толстенной подошве, разумеется, заграничного производства. Мария посмотрела на Капитолийского, как на заклятого врага, который хочет отобрать выданные вчера ключи. И так глубоко проникла в нее уверенность, что когда он сказал: «А вы мне нужны!» – то она услышала совсем другое: «Дайте мне ключи».