Чтение онлайн

– Не хочу, – отвечал Коровкин. – Ты знаешь о страданиях Орфея? Не знаешь. Он страдал, потому что не мог жить без Эвридики!

– Почему?

– Потому что любовь для него – это жизнь, – продохнул Коровкин.

– Ой ли, а чего же не бывает? – лукаво допытывалась Мария.

– Такое бы дело – хорошо, – отвечал Коровкин, замечая, как менялись глаза у Маши, когда она посмотрела на него. – Скажи, а у тебя волосы натуральные? Такие волосы были у Эвридики.

– Волосы у меня натуральные, – ничего не значащими словами отвечала Мария, глядя на Коровкина, и тут наклонилась к нему и воскликнула: – Ой, волосы у тебя седые!

– Умственные способности проявляются у человека, обладающего большой интеллектуальной силой, и эта способность вырабатывает фермент, который ускоряет седение волос, – сказал Коровкин, с облегчением чувствуя, как к нему возвращается способность говорить умно и так, как он хочет, бросаться замысловатыми словечками, подчеркивающими его способности выражаться мудрено, складно и даже непонятно. – А ум настоящий есть результат деятельности внутреннего синтеза некоей внутренней секреции человека с космическими циклами. Биоритмы космоса! Аплодисменту нету!

Мария поднялась и пошла по аллее, а вслед за нею – повеселевший Коровкин, минуту назад сделавший вывод, что жизнь, оказывается, несмотря ни на что, продолжается. Он брел рядом, глядел на липы. У него даже походка изменилась, так подействовали слова Марии, то есть это был прежний Коровкин. Она поглядывала на него, думая совсем о другом, о том, что если бы не узнала о женитьбе бывшего мужа Василия, то ей было бы спокойнее и лучше. Неужели так устроена жизнь, что человек может полюбить, а потом разлюбить? Мария часто себя спрашивала: а любила ли она по-настоящему Василия? И отвечала: нет. Так почему же тогда так тронула и возмутила его женитьба? Он же не любил ее никогда! Значит, если бы любил, страдать стало легче?

– О чем ты думаешь? – спросила Мария, глядя себе под ноги на асфальтовую дорожку, и мелкие камешки, словно зернышки, рассыпанные по асфальту, мелькали перед ней.

– Я думаю о голосе Орфея, когда он пел. Говорят, что Орфей семь месяцев рыдал под скалами на заброшенном берегу реки Стремона и снова и снова воспевал свою печальную судьбу, и, слушая пение, смягчались тигры и умилялись крепкие дубы.

– Жалко его. Скажи, а ты мечтал пожить великим человеком хоть один день.

– У меня другие мысли теперь и другие обязательства.

– Какие же? – спросила тихо Мария, догадываясь, что он скажет что-то необычное.

– Полюбить тебя – вот мои обязательства.

– И удалось?

– Давно.

– Как давно? – спросила торопливо Мария.

– Зимой, если помнишь, – отвечал убито Коровкин, вспоминая те счастливые минуты, как что-то давнее и недоступное.

– Скажи, Алеша, чего тебе во мне нравится, только честно, не нужно мне врать и говорить красивые слова. Мы с тобой не в том возрасте.

– Все, – отвечал Коровкин.

– Как все? – засмеялась Мария. – Ну знаешь, так говорят, когда ничего не нравится. Ты скажи точно, скажи честно.

– Лицо твое, – начал Коровкин. – Руки твои. Ноги твои. Ты мне нравишься. Голос, волосы, воздух, которым ты дышишь, слова, которые ты произносишь.

– Чего мужчины помешались нынче на ногах, на волосах? Если б ты видел ноги у Верочки Коновой!

– Видел, – сознался Коровкин.

– Произведение искусства, а не ноги! – воскликнула Мария.

– Произведение искусства может не нравиться, – промямлил Коровкин.

– Значит, ты ничего не понимаешь в женщинах, Алеша, раз такое мне плетешь. Ноги, волосы… Да на кой тебе ноги, волосы? – фыркнула Мария, считавшая, что главное у женщины, как у всякого человека, – умная голова.

– Я сказал – все, – буркнул Коровкин, останавливаясь и беря Марию за руку, до которой совсем недавно боялся дотронуться, и рука оказалась такой податливой. Алеша взять-то за руку взял, да подумал, что идти вот так, держась за руку, хотя и приятно, но неловко, и тогда он поцеловал руки – одну, потом другую.

– Алеша, ты не принц, а я не принцесса, – проговорила быстро Мария, устремляясь в другой конец сада, лишь бы поскорее уйти с глаз людей, которые видели, как Коровкин целовал ее руки.

Солнце уже село; на вершинах деревьев и на башнях Кремля лежали розовые пятна закатного света; верхние слои воздуха над городом еще лили на землю густые закатные краски. Здесь, в саду, среди деревьев, в мягком полусвете, не спеша ходило множество людей, и в их молчании, разговорах чувствовалось какое-то удивительное согласие с природой, которая так нежно, с такой преданностью источала запахи, играла цветами, добросовестно создавая уют. Как изумителен вечер, как прекрасно все кругом.

– Ты, я помню, хотел стать великим человеком, – засмеялась она. – А уж великий человек нашелся бы что сказать. Сколько воды убежало, а он все еще не великий.

– Я не стать им хотел, а желал побыть в его шкуре один день, – отвечал Коровкин. – Один день пожить, и больше не надо. И я все понял. У меня большая задача передо мною. Не хватает одного – любви. Твоей любви. Маленький человек может стать великим, дай ему крылья.

– Простому человеку, думаешь, лучше?

– Так оно и есть. А вот любят, Машенька, все одинаково, поверь моему слову, я тебе точно говорю.

– Не скажи, Алеша.

– Я считаю, любить надо, как великий любит, и любить не надо, как маленький. Любовь-то на земле занимает в экологической пирамиде человеческих чувств высшее звено.

– А я с тобой не согласна, – игриво отвечала Мария, а умом и сердцем чувствовала, что не может не согласиться с Коровкиным: чувства у человека, если они подлинные, обязательно большие и красивые.

– А я думаю, ты права, конечно, – сказал Коровкин, осторожно беря ее за руку и стараясь идти в ногу.

Мария поглядывала на Коровкина: «За что он меня любит? Он, видимо, как все мужчины, говорит одно, а делает другое».

– Скажи, Алеша, а птица невидимой красоты живет в твоем необозримом мире?

– А ты как думаешь?

– А как тебе кажется? Живет или не живет? Только говори свои мысли вслух?

– Живет. У кого она, Машенька, может еще жить, как не у тебя? Ты посмотри на себя, ты так и светишься, и сквозь тот свет я вижу твою птицу, которая летает, летает, ласково машет крыльями и зовет к себе. То, Машенька, мой идеал, который зовет к себе, идеал женщины. Ты моя Эвридика. И для меня ты, Машенька, самая и самая первая на земле. Что делать с собой, я не знаю. Я, мое солнышко, о тебе старался не думать. Но не могу. Вот. А как ты, Машенька, обо мне думаешь? – спросил Коровкин.