Чтение онлайн

Кием мельком глянул на ее обнаженное тело и переложил труп жены на кусок брезента, на котором аэродромная обслуга обычно переносила раненых. Эта женщина не стеснялась открыто, на глазах у всех, и у него в том числе, изменять ему с кем попало - ее любовникам был потерян счет. И все же сейчас, видя ее мертвой, Кием испытывал искреннюю жалость: вместе с ней уходил еще один кусочек его жизни…

Спрятав лицо в ладони, он долго сидел неподвижно, прислонившись к глинобитной стене кладбища, выложенной железными, с небольшими круглыми дырочками плитами, какими обычно выстилали аэродромы, и эти круглые дырочки, будто глаза умерших, не отрываясь, смотрели на него. Мир Такона, мир грохота и рева множества постоянно работающих механизмов, Кием сейчас ощущал как мир безмолвия. Здесь, у свежей могилы в конце кладбища, он вспомнил те времена, когда он в новенькой, аккуратно подогнанной форме десантно-диверсионных войск совершенно свободно сновал по дороге № 9 на участке между Лангвэем и Таконом. В те дни он впервые встретился с красоткой Лэзи. Она смеялась, сидя в окружении небольшой группы вьетнамских солдат под тентом из парашютного шелка. Рядом с ней стояли бутылки с вином медового цвета, и ему показалось, что звучавшую в это время вокруг призывную музыку источает она сама.

Ее настоящее имя было Лай, но американцы прозвали ее Лэзи, а солдаты марионеточной армии (их много наезжало сюда даже из Сайгона) называли мадам Лэзи. Бездомная, испорченная девчонка (об ее матери никто ничего не знал, про отца же говорили, будто он француз из иностранного легиона), она вела свободный образ жизни. Ей не было еще и двадцати лет, когда в районе дороги № 9 стали появляться американцы. Они вскоре определили ее на работу - поставлять спиртные и прохладительные напитки американским морским пехотинцам и вьетнамским десантникам на территории Лаоса. Зеленоглазую Лэзи, бледнокожую полукровку, подружку многих американских солдат, неожиданно пленила звериная сила Киема, будто это была диковинка моды. Она-то и ввела Киема в тот поначалу странный для него мир, который назывался «свободный». Скольких мужчин - среди них были даже офицеры - оставила она ради того, чтобы связать свою жизнь с этим тупым дикарем. Она часто водила Киема в бары, дансинги, кино, и он постепенно входил во вкус этого мира автомобилей, кока-колы и наркотиков.

Лэзи называла его так же, как прозвали его товарищи, - «генерал Ки»{26}. С этим прозвищем ассоциировался образ десантника с тоненькой полоской усиков над верхней губой и сноровкой американского ковбоя. Именно за это и любила его Лэзи - за недюжинную грубую мужскую силу. Он не рассуждал, он только действовал и казался ей суперменом, человеком будущего. Длительное пребывание в американских лагерях приучило ее к жесткой расчетливости: за Киема стоило держаться, он: подавал надежды, армии нужны были именно такие люди - не думающие, не рассуждающие, а решительно действующие.

Но разве могла она, с укоренившимися в ней привычками девицы из солдатского лагеря, остаться верной ему? Так же, как и он. Разве он знал только ее? К тому же он никак не мог забыть Сием. Новой жене было далеко до нее, однако вернуться домой и начать прежнюю жизнь он не мог, поскольку стал уже совсем другим человеком. Аккуратный домик на сваях; обжора медвежонок; деревянная лестница (девять ступенек в дом, и каждая из ступенек, прогибаясь под ногами, поет что-то свое); дикие груши за двориком, на которых в начале лета светлеют редкие сухие листья; стук копыт и протяжное конское ржанье, разносящиеся по округе и пропадающие где-то далеко в лесу; охотничьи собаки с пепельной шерстью, с узким, будто сплющенным туловищем; звонкий собачий лай рядом с твоим конем - все это Кием уже забыл. Теперь любой холм, лес или просто заросли рождали в нем только один вопрос: может ли здесь, и где именно, прятаться вьетконговец? Видел ли он перед собой редкий лес или густые колючие заросли, ко всему у него теперь был только один подход: он сразу прикидывал, легко или трудно здесь действовать. Его теперь интересовало, сбросил ли листву лес, опыленный американскими дефолиантами, и какую поддержку в этих условиях могут оказать самолеты-разведчики или вертолеты. Здесь за каждым деревом, за каждым кустом мог притаиться враг, готовый пустить пулю в него, Киема: им мог быть и вьетконговец, и его родной отец.

Кием раньше никогда много не думал, а теперь и вовсе мысли его стали короткими, отрывочными и состояли из одних лишь вопросов и ответов, например: «Что такое отец?» - «Отец - это человек, породивший тебя и теперь ненавидящий тебя».
– «Что такое вьетконговцы?» - «Те, с кем он сражается».
– «Что такое десантник?» - «Опасная работа, но большая свобода - не надо брать в руки лопату, чтобы копать траншеи». Точно так же он спрашивал себя: «Кто я сам?» Но тут ответа не было. Он мог ответить только о своей первой жене, Сием: красивая женщина, его собственность, с которой, как с игрушкой, можно поиграть и выбросить, когда надоест. Лэзи тоже была его женой, но принадлежала не только ему одному, она принадлежала всем, кто теперь спешил урвать от жизни как можно больше. В то время как он драпал с остатками разбитой армии, поклонники Лэзи приютили ее в Таконе. Эта завитая женщина в американской форме, жена Киема, открыто жила и с его ротным. Ему было уже около тридцати, и он называл себя героем «новой республики» в противовес «семейной республике» Нго Динь Зиема, потерпевшей фиаско. Маленькое, острое лицо, огромный, до ушей полный золотых зубов рот - так выглядел внешне этот «герой», любивший бахвалиться тем, что он со своим капитаном, доверенным лицом генерала Зыонг Ван Миня{27}, участвовал в облаве на Нго Динь Зиема и его брата Нго Динь Ню. Вместе с капитаном они проскользнули в подземный тоннель со множеством автоматических дверей (в свое время Нго Динь Ню приказал расстрелять всех строителей секретного тоннеля) и настигли братьев в одном из его потайных ответвлений, ведущем к реке Сайгон.

–  Вот уж поистине исторический денек был, прямо для кинохроники, - хвастался лейтенант.
– Вот этой рукой я приставил пистолет к самому уху «старого льва», чтобы выпустить в него пулю. А потом собственными глазами видел, как корчился этот «старый лев» на цементном полу своего тоннеля, ставшего для него западней…

–  А что, теперь он разве уже не западня?
– неожиданно спросил взводный, выпускник офицерского училища в Далате, юное лицо которого всегда выражало упрямство.

–  Что? Ты о чем это спрашиваешь?!
– резко повернулся к нему лейтенант.
– Ты имеешь в виду тоннель, которым теперь пользуются президент Тхиеу и генерал Ки, не так ли? Может, ты намекаешь на наступление вьетконговцев? Что, оно вселило в тебя панику?…

–  Я хотел только сказать о том ходе сообщения, в котором мы с вами сейчас сидим, - ответил взводный.

–  Это траншея!… А ты, выходит, готовый предатель!

–  Прячемся, как мыши, и это называется траншеей?

Давно уже назревавший спор закончился прямой угрозой со стороны лейтенанта:

–  Сообщу командованию, и сгниешь в тюрьме. Там твое место! У меня не было только прямых доказательств, но они сами слетели сейчас с твоего паршивого языка, а чем нашпигованы твои мозги, я давно уже знаю!…

* * *

Кием присутствовал при этом скандале, но подобные разговоры он обычно пропускал мимо ушей, да он просто раньше и не понимал их. Теперь он, горец, уже хорошо научился говорить но-вьетнамски. Правда, это был тот вьетнамский, вперемежку с английским, которым обычно пользовались солдаты марионеточной армии. И все же политическое содержание этих споров было ему не под силу. Многого не понимал он с тех пор, как впервые взял в руки винтовку.

Через несколько дней после этого младший лейтенант, его взводный, был ранен в плечо и отправлен в тыл. Все завидовали ему: теперь он, мол, в безопасности. Вскоре после этого ротный вызвал Киема и, передавая ему взвод, сказал:

–  Человек, которого ты сменяешь, теперь в тюрьме.

–  За что?
– рассеянно спросил Кием.

–  А тебе и знать незачем, - заметил лейтенант шутливо.
– Продолжай быть «диким ковбоем». Это самое лучшее для тебя и для нашей армии. Незачем брать пример с этих ученых дураков. В жизни не нужно знать многого!… Все, что от тебя требуется, - это умение обращаться с автоматом и беспрекословное исполнение приказа. Возьмись-ка за этот взвод как следует! Там все друг друга склоняют перейти к вьетконговцам. Подумать только, никаких идеалов! Хотя для чего я все это говорю? Ты должен помнить одно: это я предложил повысить тебя. Помни и не забывай!…

«В жизни не нужно знать многого!… Это я предложил повысить тебя…» Из всего разговора Кием запомнил только это. Да, лейтенант предложил командованию дать ему повышение, и он не позволит себе это забыть, как не забудет и совет: «В жизни не нужно знать многого». Совет очень верный и очень подходящий для него. Хотя была одна вещь, которую Кием знал, и знал давно, но делал вид, будто он ни о чем и не догадывался: лейтенант спит с его женой.

Давно уже Кием затаил звериную ненависть против ротного, но старался скрывать ее не столько от страха перед начальником, сколько в силу все той же философии: «В жизни не нужно знать многого». Получив повышение, Кием стал еще осторожнее. Не раз, пробираясь под артиллерийским огнем к своему ротному со срочным донесением, Кием белыми от ненависти глазами смотрел на брезентовую занавеску, надвое перегораживавшую командирский блиндаж, из-за которой высовывались четыре ступни. «В жизни не нужно знать многого!…» И Кием свирепел еще больше, делая, однако, вид, будто ни о чем не догадывается.

Но Лэзи погибла, и теперь ярость Киема, казалось, должна была немного улечься, а он только еще больше возненавидел лейтенанта, как будто подошел час расплаты. Бесхитростный звериный инстинкт звал его к мщению: он должен смыть с себя позор унижения за те минуты, когда он, будто набрав в рот воды, стоял перед лейтенантом, за те минуты, когда держал на руках нагое мертвое тело жены, чтобы потом похоронить ее в воронке от артиллерийского снаряда. Теперь у него ничего не осталось. «Генерал Ки», бессильный и ожесточенный, всеми покинутый, был один среди солдат, вечно бледных то от страха перед артиллерийским или пулеметным огнем вьетконговцев, то от бушевавших в окопах лихорадки или дезинтерии. Не было для него больше места на этой земле; даже его землянка, с трудом вмещавшая одного человека, и та наполовину обвалилась от попавшего в нее снаряда, но в тот день Кием куда-то уходил, иначе погиб бы там, как крыса. Хотя зачем ему жить? Как дикий зверь от охотничьей облавы, бежал он из Лаоса. А для чего? Дважды чуть не погиб в Хуойшане и Лангвэе, но сумел выбраться из-под груды трупов. А вот для чего он забрался сюда, в окруженный вьетконговцами Такон? Сердце его разрывалось от ненависти и жуткой злобы. Почему? Он над этим не задумывался, ведь «в жизни не нужно знать многого». Всю свою ярость, всю горечь и обиду за несбывшиеся надежды он вложил теперь в ненависть к лейтенанту.