Чтение онлайн

— Олежка… — прошептала, — ты что ж это? За что? Мне?

— Тебе, Раска. Зарок давал, вот сдержал. Не помнишь? — Хельги голосом понежнел.

— Помню, что ты нарядов обещал, — задумалась, голову к плечу склонила, вмиг став похожей на девчонку из темной холодной клети. — И золотой. Ужель, не забыл?

— Тебя не забудешь.

— Спаси бо, — протянула тряскую руку, взяла ткани мягкой и пригладила. — Гладкое какое.

— Нравится? — теперь и сам расцвел мальчишеской улыбкой.

— Да, — кивнула улыбнулась несмело. — Олежка, я тебе сделаю обручи. Опояска у тебя потерлась, так я новую сотворю. Хочешь, Рарога на ней вытесню? Такой ни у кого не будет.

— Сколь деньги спросишь? — Хельги уже скалился.

— Ничего не надо, я так сделаю, — Раска улыбнулась светло.

А Тихий и дышать забыл: впервой увидал перед собой не кикимору, не бабку грязную, не сварливицу, не торгашку и не татеву дочь, но девицу с нежным и ласковым взором. Уная совсем, тонкая, ладная и манкая до изумления. Жаль, через миг от нее и следа не осталось.

— Вот чего творит, дуралей? — Раска уж глядела на воя из десятка Тихого, какой сыпал в туес жита. — Комком же уварится. Ой, что ж делается! Еще и рыби сует до времени! Разварится в лохмотья!

— Так ступай, поучи дурня, — хмыкнул Хельги. — Ступай без опаски, тут мои люди. Суму оставь, никто и пальцем не тронет. Мое слово.

Она поднялась, оглядела воев, какие привольно расселись вкруг огонька, посмотрела на суму и решилась:

— Ладно, пойду. Инако не кулеш будет, а глина.

От автора:

Кислый хлеб — ржаной хлеб делали на специальной закваске, его еще называли квасным. Соответственно, он кислил.

Пестрядь — одежда из грубых разноцветных (пестрых) ниток.

Уница — юная девушка

Обручи — кожаные широкие браслеты. Обручи потому, что обнимали руку.

Раска очнулась ото сна, когда рассвет едва занялся. Отогнула край теплой шкуры и огляделась сторожко: дурного ничего не приметила, одну лишь отраду да пухлое солнце, какое взбиралось на небо. Водица плескалась о низкий борт, не пугала, укачивала, нашептывала тихо и ласково. Раска и вовсе обрадовалась: река несла быстро, а, стало быть, вскоре Новоград, а вместе с ним и живь новая, небезнадежная.

У кормила увидала уница невысокого варяга; тот почесывал в долгой бороде, глядел вперед себя и бубнил себе под нос по-северянски.

— Захолодала? — тихий голос Хельги не нарушил предутренней тиши, не испугал.

— Нет, угрелась, — Раска смахнула с волос легкую росу. — Нынче тепло будет, гляди, рассвет-то аленький.

Тихий присел рядом, молчал, но взглядом тревожил, с того Раска подкинулась:

— Чего уставился?

— О, как, — улыбнулся. — Прям с утра ругаться станешь? А спала-то как дитя, улыбалась. Раска, не пойму, ты меня опасаешься?

— Было б кого опасаться, — огрызнулась, поежилась от утренней свежести.

— Не дрожи, сей миг спроворим горячего взвару. Ньял травы запаривает душистые, знает толк. — Ступай вон туда. Стеречь тебя иль сама управишься? — Тихий хохотнул и указал на нос драккара.

Раска кивнула понятливо, мол, сама, вылезла из-под теплой шкуры и пошла меж спящих вповалку воев, ступая тихо, боясь разбудить.

Возвращалась веселее: водица студеная смыла и сон, и тревогу.

— Хей*, — едва проснувшийся Ньял сел на лавке и поднял вверх руку. — Ты утром красивая, Раска.

— Хей, — уница заулыбалась: уж очень пригожим был варяг с чистым, будто дитячьим взором.

— Запомнила? Молодец! Ты не только красивая, ты умная. У тебя вкусная каша, ты хорошо ее мешаешь ложкой. Я вчера много ел, боялся, что кончится, — Ньял говорил чудно, то и смешило.

— Лишь бы впрок пошло, — Раска перекинула косы за спину, разумев, что те едва не рассыпаются после ночи.

Дошла до своей лежанки, хотела достать из сумы гребень, да задумалась: одно дело дома у очага чесаться, другое — средь воев, какие уж начали шевелиться, просыпаясь.

— Да и пёс с ними, — озлилась. — Чего они не видали-то?

Уселась на шкуру спиной к воям, расплела волоса и взялась за гребешок. Малое время спустя, разумела — тихо стало: не шебуршились, не кряхтели, поднимаясь с лавок, не шутейничали и как вечор не гомонили. С того и обернулась поглядеть.

— Раска, чего замерла-то? — Рыжий, подперев щеку кулаком, глядел неотрывно.

— Может, мне волоса расчешешь, а? — Ярун хохотнул. — Гляди, колтун уж сбился. А ты б с лаской, да плавно.

— Почему не мне? — Ньял пнул Яруна. — Мне больше надо.

— Когда это Ньял Лабрис* просил гребня? — невысокий кормщик-варяг хмыкнул. — Пока твой ремешок на косе не перетирался, ты его не снимал.

— И чего ты, Гунар, встрял? — Звяга надел поршень, притопнул. — Дело молодое, пущай веселятся. Да и я б не отказался от такой-то потехи. Раска, глянь, косматый я, и мне охота гребня твоего испробовать. Иди сюда, не откажи дядьке.

Вои заспорили, захохотали, а Раска слова не молвила и все через Хельги; тот сидел неподалеку, улыбался, глядя на нее. Ни глумливости во взоре, ни шутки обидной: смотрел, будто радовался об ней.

В тот миг и разумела уница, что так-то с ней впервой. Средь воев мечных, да на чужой ладье, да в пути неизведанном, а покойно. В своем дому такого не знала, всякий раз ждала то зуботычины, то ругани, а иной раз и хлесткого ремня. Вольша жалел ее, голубил, да что мог калека немощный? Только боль унять после тёткиной злой науки. Рядом с Хельги инако: чуяла как-то, что оборонит, укроет за широкой спиной ее, сиротку, и не даст в обиду.

С того и слезы подступили к глазам, обожгли, а послед и слова выскочили:

— Хельги, я сей миг пряников погрею. Покусаешь, оголодал за ночь-то, — принялась быстро метать косы, торопливо перебирая пальцами.

— Эва как, — поднялся и подошел ближе. — Откуда столь заботы, Раска?

Она уж было открыла рот сказать ему, да Ньял опередил:

— Хельги, она твоя подруга, отчего не просишь ее гребня? — варяг подошел, встал рядом с другом.

— Зачем просить? Захочет, сама поманит, — отозвался Тихий.

Раска и вовсе обомлела: редко когда кто-то ждал ее слова, все больше указывали и заставляли. Сколь раз самой приходилось стоять за свое, лаяться, а иной раз и царапаться.