Чтение онлайн

Промеж всего и зелено стало, нарядно да пушисто. Листки молодые повылезали, запятнали землю причудливой тенью. Солнце, словно радуясь, светило щедро, согревало, обещая вскоре страду, а вслед за ней и обильную новь.

В проулке, куда тянула Раска, Тихий остановился и загляделся на уницу. Приметил наново и глаза блескучие, и косы долгие, и личико гладкое. Сам не разумел, с чего замер, но чуял, будто легким стал, как перышко птичье.

— Что ты? — Раска обернулась, в глаза заглянула. — Хельги, случилось чего?

Он и качнулся к ней бездумно, будто потянул кто. Глаза прикрыл и вдохнул глубоко. Почудилось, что пахнет от Раски как от листвы молодой: и сладко, и горько, и свежо. Одну лишь думку и ухватил: заполонила окаянная и проулок безлюдный, и улицу рядом с ним, и весь новый град, и его, глупого, до горки.

Вечор, когда ушел с Раскиного подворья, себя корил: соврал, глядя в глаза уницы, но правду за собой знал. Чуйке своей верил крепко, с того и порешил не пугать ясноглазую, а веселить, чтоб не боялась, чтоб привыкла. Промеж того и гордость больно колола: отлуп ему дала не со зла, а раздумно.

Вот и стоял столбом, унимая себя: тяжко быть рядом с Раской, не тянуть рук, не обнимать красивую, не глядеть в ясные глаза, не целовать гладких румяных щек.

— Хельги, благо тебе, — она улыбалась. — Домок-то мой. Хельги, да очнись ты! Со мной радуйся! Осела, места себе сыскала. Велес Премудрый, твоей заботой все. Не оставил, пособил. Ужель недоля моя кончилась?

Тихий совсем пропал: светилась ясноглазая, уж не было в ней тоскливости, тревоги, только лишь отрада, да ласковый взор.

— Раска, — сказал, да голоса своего не узнал, — не бойся ничего. И знай, что всегда о тебе радуюсь. О дурном не помни, забудь. Счастлива стань.

— Олежка, да что ты? — затрепыхалась, шагнула ближе. — Почто смотришь так? Не захворал?

Пригладила ворот его рубахи, а Хельги хоть вой. Не увидал в ее взоре ни огня, ни отклика, одну лишь заботу, какую дарит всякая сестрица родному брату.

Себя унял, отозвался ей тихо:

— Здоров, не тревожься, — раздумал малый миг: — Куда понесут тебя ходы?

— В кожевни. Сторговать кож иль обрези. Мне много-то не надо. Хельги, сведешь? — просила, в глаза заглядывала.

— Сведу, чего ж не свести, — себя пересилил и ухмыльнулся глумливо. — Что в расчет?

— А чего тебе? — подобралась и уготовилась торговаться.

— Где пряники, что вечор сулила? На ладье обручей обещалась сотворить, Рарога на новой опояске вытеснить. Раска, и где моё?

— Все упомнил, — прищурилась. — Будет тебе все, что обещала.

— Эва как, — хохотнул, — а чего глядишь недобро? Ты жадная, никак? Погоди хмуриться-то, может, другим разочтешься.

— Чего еще? — насупилась.

— Обскажи, кто обидел тебя. Отчего воев сторожишься? Почему смотришь с опаской? Раска, муж тебя не сберег? — спросил и пожалел в тот же миг.

Глаза уницы сверкнули недобро, кулаки сжались, брови изогнулись, да чудно так, непонятно. Будто зло, но и тревожно.

— Не твоя забота. Недосуг мне разговоры с тобой вести. Отлипни, не лезь.

— Я-то отлипну, а болячка твоя останется. Её и проси не донимать. Чего смотришь? Идем в кожевни. Упреждаю, дух там такой, что слезы из глаз. Вот за то со мной и разочтешься, жадная. Ввечеру каши сваришь, репы запечешь. Киселя мне ягодного, да не жидкого. Разумела? — Хельги указывал, ждал, что осердится, позабудет о беде своей, кака б та ни была.

А Раска удивила: будто вздохнула легче и заулыбалась.

— Угощу, Хельги. Приходи. Улада тебе обрадуется.

И наново взяла его за рукав, потянула из проулка.

На улице, какая вела к Волхову, шаг пришлось умерить: народу тьма. Пробирались тяжко, жались к заборцам, а вышли к торгу, так и вовсе попали в давку. Хельги берег Раску, расталкивал плечами народец, оборонял ясноглазую. Та глядела вокруг, широко раскрыв глаза, молчала и крепко держалась за его опояску.

У причалов встали пропустить обоз в десяток телег. Народец сгрудился, поднажал, с того Раска оступилась, прислонилась к Хельги, выискивая опоры.

Тихий наново потерялся: обнял ясноглазую, прижал к себе. И вовсе не отпустил, если б не почуял, как сжалась в его руках. С того принялся потешаться, чтоб унялась и не боялась:

— Раска, чего прилипла? Да знаю я, знаю, что люб тебе. Уж прости красавица, но не до тебя мне посейчас. Дел до горки. Завтра по князеву наказу поведу десятки по Волхову. Да ты погоди плакать-то, вернусь. Зарока тебе не дам, но коли хорошо попросишь, утешу, так и быть, — и прижался щекой к теплой Раскиной макушке.

Об одном просил Ладу Светлую, чтоб продлила эту простую отраду, не отняла малый миг счастья.

— Чего дрожишь-то? — шептал. — Ладно, так и быть, дозволю поцеловать. Давай, Раска, торопись, пока не глядит никто.

— Охальник, — пнула крепенько по ребрам. — Болтун. Отпусти, переломаешь. Ручищи-то отрастил.

Отпихнула от себя Хельги, вздохнула, пригладила очелье, волоса прибрала и засмеялась:

— Иным разом палку с собой возьму. Без нее с тобой не управиться.

— Воля твоя, — кивнул. — Но знай, упустила ты ныне свое счастье. Вдругоряд уж не буду таким ласковым.

— Благо тебе, Хельги Тихий, — хохотала. — Сколь жить буду, не забуду доброты твоей.

— Вот и не забывай, — плечи расправил потешно, за опояску взялся.

Посмеялись, да и пошли вдоль причалов.

Миновали толпу, добрались до последнего торгового ряда и уж собрались повернуть к кожевням, да не случилось.

— Ирина! — Голос громкий, тряский, говор — чудной. — Боже святый, Ирина!*

Хельги обернулся и увидал царегородца: признал по долгополой одежке* с дивной вышивкой.

— Ирина… — поживший муж весь в золоте, с перстнями на пальцах, стоял у сходен, протянув морщинистую руку к унице.

Хельги брови свел, разумел, что посол к князю: ладья богатая, вокруг челяди немерено.

— Арефа, помоги, ноги не держат, — поживший оперся на руку молодого чернобрового парня и пошел к ясноглазой.

— Обознался ты, Раской меня зовут, — уница смотрела не без интереса: Хельги видел, как оглядела вышивку на одежке царегородца, и как подивилась на долгие полы.

— Ирина…