Чтение онлайн

— Ах ты сучье племя! — Звяга ломился из кустов, вынимал долгий меч из ножен. — На куски порежу!

— Уходит, — Ньял бросил меч Буеславов и побежал за вторым, какой уж скрылся из виду.

— Живым! — Хельги опомнился и кинулся к Звяге; видел, как тот ухватил пришлого за рубаху, повернул к себе и вспорол ему пузо. — Дядька, стой!

Да поздно: Звяга скидывал с клинка мертвое тулово, ругался, плевал на обидчика.

Тихий медлить не стал, ломанулся вслед за Ньялом, да проворно! Догнал уж за кустами, на пологом берегу увидел, как северянин сшиб с ног мужика в худой рубахе и грозно навис над ним:

— Кто тебя послал? — варяг в ярости страшен был: глаза сизыми сделались, брови сошлись у переносья.

— Отлезь, — пришлый отползал к реке.

Ньял без слов замахнулся, вышиб ему зубы, а послед снова спросил:

— Кто тебя послал? Ответишь, я убью тебя быстро. Промолчишь, буду отрезать от тебя куски. Поверь, я очень медлительный и очень терпеливый.

— Никто, — мужик сплюнул, утер кровь рукавом.

И наново северянин замахнулся, снес ухо мужику:

— Кто тебя послал?

Пришлый взвыл:

— Цареградец! Арефой кличут!

У Хельги потемнело в глазах, по хребту морозцем прошлось:

— Раска… — прошептал тряским голосом.

От автора:

Соскобленные виски — на Руси воины брили головы. Летом в шлеме жарко.

… и пусть будет так, как будет — видоизмененная молитва Перуну перед боем.

— Арефа, ежели хочешь утресь добраться до Лопани, надо туда поворачивать. — Долгобородый вой из словен указал лесок за малой весью, какую прошли малое время назад.

— Повернем, — откликнулся чернобровый и обернулся к Раске: — Устала, молодая госпожа? Сейчас мы встанем на ночлег, ты сможешь отдохнуть.

Уница не ответила, зная, что молчанием сердит цареградца: за два дня не кинула ему ни единого слова. Арефа тщетно подбивал ее на беседу, то подначивая, то ластясь, то угрожая, но не преуспел.

Да Раске и не до него вовсе: знала, что смерть на нее поглядывает, с того и перестала думать о пустячном. Разумела, что не желает чернить последние дни, тратить время на препирательства, а вот о хорошем вспоминала; о матушке ласковой и по-бабьи несчастливой, об Уладе невезучей, о Сияне-сироте, о Вольше болезном, но боле всего об Хельги — любимом до слез в глазах, до изумления и замирания сердца.

Раска не тревожилась о Тихом, крепко веря слову Велеса, но всякий день просила светлых богов, чтоб жизнь любого счастливой была, пусть даже без нее, неудачливой. Уница крепко жалела себя, но слез не лила: всегда знала, что мокрядь делу помеха, а не подмога.

— Кони обессилели, — подал голос Военег. — Здесь вставать надо. До леска не дотянем.

— Тогда к реке, — отозвался царьградский вой с рубцом на лбу. Еще один ратный, невысокий его земляк, кивнул, соглашаясь.

Арефа тронул коня, и малый отрядец свернул к Волхову.

Через малое время встали на бережку, коней стреножили, напоили и принялись обустраивать ночлег. Пока суетились, сумерки опустились душные, какие случаются перед грозой.

Чернобровый подошел к Раске, потянулся, зарылся руками в долгие ее косы и вдохнул глубоко:

— Я обещал антипатосу, что привезу тебя, но теперь жалею, что поклялся. Может быть, мне не нужно держать слова? Я всего лишь слуга своего господина, благородство мне не к лицу.

Раска собралась уж пнуть его коленкой, но побоялась обронить нож, какой прятала в поршне. На оружие сильно не надеялась, но держала про запас и на тот случай, если Арефа вздумает донимать, а у нее не останется сил, чтоб оттолкнуть противного.

— Опять молчишь? Где твоя ярость? Не разочаровывай меня, — чернобровый злился.

— За водой пойду, — Военег встрял.

— Иди, — дозволил цареградец. — Раска, тебе нужно умыться. Он тебя отведет. А потом мы поговорим, время пришло. Нам нужно многое обсудить и понять, чего мы хотим.

Уница брезгливо сморщилась, сбросила с себя руки постылого Арефы и двинулась за Военегом, какой шел неторопко, будто дожидаясь ее.

У воды Раска опустилась на колени, принялась смывать с себя пыль дорожную. Послед хотела косы плесть, да руки опустила: знала, что чернобровый расплетет, что нравятся ему долгие ее волоса.

— Арефа тебя не отпустит, — Военег подошел, присел рядом. — Окаём он. В глазах дурь, видал я таких. Его резать будут на куски, а он улыбаться станет.

— А тебе что за дело? — огрызнулась Раска. — Ты деньгу свою получишь и уйдешь. Сколь обещали за меня?

— Погоди…

— Чего годить? — глядела злобно. — Что совесть твоя очнется? Ты ж вой, рус, а бабу чужаку продал. Стыдись, коли осталось в тебе человечье. А не осталось, тогда и ждать от тебя нечего. Что лупишься? Правда глаза колет?

— Колет, — Военег брови изогнул горестно. — Спать не могу, кусок в горло не лезет. Хельги твой отпустил меня, а мог бы посечь иль в огне спалить. Супротивники мы, кто б спорил, но ведь пощадил. Должен я ему. А тут ты…

— Сколь обещали за меня? Я больше дам, — Раска подобралась, уготовилась торговаться. Надеждой обожгло, да горячо!

— Нужна мне твоя деньга, как корове седло, — вой насупился. — Серебра стяжать везде можно. Я места себе ищу. В Новограде при Рюрике жить не хочу, да и в своей веси не осяду боле. Жена с дочкой пропали, искал их, да не нашел. Домок мой по бревнышку растащили. Негде корни пустить, нечему радоваться. Хотел уйти с Арефой в Цареград. Ежели в словенских землях мне не свезло, так, может, на чужбине приживусь. Зароков я ему не давал, за деньгу подрядился, да за посул сыскать места в новой земле. Но ведь сторговались. И что теперь? Отпираться?

— А Хельги тебя нахваливал, — Раска подалась к вою. — Говорил, за правду ты. С того и отпустил. Поминал тебя часто.

— Поминал он… — у Военега щека дернулась. — Сердце мне не рви, окаянная. Сам не рад, что в такое угодил. Знал бы, на что иду, никогда б не согласился.

— Сердце тебе не рвать? Может, еще пожалеть? Вот что, иди отсель. Твоя беда, ты и майся. А мне с тобой говорить не об чем.

Вой поднялся и ушел, оставил Раску на берегу.

Уница слез не удержала. Долго-то не рыдала, утерлась и огляделась, да учше б не смотрела: увидала вдалеке две сосны, какие крепко свились друг с другом, и узнала место. Отмель светлая, которую часто видела во снах, рядом. Та, о какой крепко помнила, та, где была счастлива вместе с Хельги. Горя не снесла и взвыла:

— Велес Премудрый, ты обещал мне! Оброни Олега, сбереги! Я живь за него отдала, так сдержи слово! Все стерплю, лишь бы он в навь не ушел!

Позади хрустнула ветка, напугала: Раска подскочила, обернулась и увидала Военега, какой стоял близ сосны, опустив руки, поникнув плечами.

— Тебе чего? Пошел! — в злобе подхватила камень, какой увидала под ногами, и кинула в воя; тот угодил мужику в плечо.

Военег не отступил, вытерпел боль, лишь скривился, будто горького отведал:

— Стемнеет, уготовься, — сказал негромко. — Посекут меня, беги без оглядки. Доберешься до веси, подмоги проси. А теперь помалкивай, на меня не гляди. Ложись раньше других и притворись, что спишь. Не выдай нас.