Чтение онлайн

— Боюсь, любая. Боюсь соскучиться, боюсь утратить тебя, боюсь оставить одну.

— С чего вдруг оставить? — она улыбнулась до того отрадно, до того светло, что Тихий едва не задохнулся.

— Завтра уведу десятки к Огникову, там ватага Буеслава Петела, — увидал, что уница затревожилась, собралась ответить, но упредил ее: — Раска, погоди, дай договорить. С того дня, как встретил тебя, знал — ты мой свет. Ты одна согревала меня в темени и безысходности. Сколь ратился я, сколь крови пустил, сколь пролил сам, а сердцем не очерствел и все с того, что о тебе помнил. К тебе шел все десять зим, ни днём, ни ночью не забывал. Да и как забыть глаза твои ясные, ямки на щеках? На ладье по ночам завсегда знобко, а я спать ложился под лавку, все думал, что ты обнимаешь: ручки тонкие, а ладошки жесткие. Тепло становилось, покойно. Рук твоих я до последнего дня не забуду, и того, как сопела мне в шею. Не ведаю, для чего свели нас боги в той веси, но чую, что их промысел. Ответь, разве бывает так, чтоб всякий день думать об девчонке, какую видел всего лишь раз? Раска, может, полоумный я? Звяга дурнем меня зовет, так, стало быть, правый он?

Умолк, глядя в Раскины глаза; видел в них свет теплый, отблеск жаркий, нежность, какой не ждал.

Через миг взор ее потемнел, брови изогнулись горестно:

— Не пущу! Не отдам! Моё! Не знаю никакого Петела и знать не хочу! Пусть все под землю провалится, пусть все сгорит, а тебя не отпущу! Олег, почто?! Куда?! — обняла его крепко, вцепилась в рубаху — не оторвать!

— Раска, слушай, слушай меня, — прижал к себе, обвил руками. — Вернусь к тебе. Если кто и сбережет меня, так только ты. Дай зарок исполнить, а потом спрашивай с меня все, что пожелаешь. Велишь утопиться, так в омут кинусь без раздумий. Велишь сгореть, сам себя сожгу. Только жди меня, Раска, жди. Думай обо мне, не забывай, и я вернусь.

— Еще чего! — она слез не удержала, зарыдала. — Не уходи, тогда и ждать не придется!

— Не плачь, сердце мне не рви, — целовал ее теплую душистую макушку. — Раска, любая, я князев человек и долг мой ратный.

— Князев? — всхлипнула. — Вот иди и с ним обнимайся!

Хельги хоть и был в печали, а все ж улыбнулся довольно: Раска гнала его, ругалась, а за рубаху держала до того крепко, что ткань трещала.

— Можно и к князю пойти, чего ж нет. А ну как не захочет обнять меня в ответ?

— Болтун, — рыдала уница, заливалась слезами.

— Раска, ты покрасивее князя будешь, — сказал и принялся ждать ее ответа.

Чаял услышать всякое, но не такое:

— Влада еще красивее, — Раска вздохнула тяжело и прижалась щекой к его груди.

Хельги опять улыбался, да все разуметь не мог с чего так: ведь разлука близка, ворог кровный рядом, а он, дурилка, счастливится:

— Так и Ньял краше меня. Чего ж со мной обнимаешься?

— А надо с ним? — Раска подняла к нему личико, взглянула не так, чтоб добро.

— Почто меня пытаешь? Сама думай с кем обниматься, — Хельги прятал улыбку.

— А чего тут думать? — Раска выпуталась из рук Хельги и отступила на шаг. — С князем. Видала я его хоромы. Там, чай, коробов со златом в каждом углу. Да и сам Рюрик куда как важный. И дружина при нем, и ладей не счесть, и слово его главное.

— Мне-то не ври, — Тихий взял уницу за руку и к себе потянул. — Хотела бы злата, ушла б с Мелиссином.

Раска руки не отняла, шагнула ближе и в глаза ему заглянула. Хельги потерялся: взора ее разгадать не смог. В светлой ночи чудно сияли бедовые Раскины очи, сулили отрады, окрыляли надеждой.

— Олег, давеча говорил, что мог бы, так женой меня взял. Не можешь с того, что не хочешь вдовой оставить? Ты тогда уж знал, что Петел близко?

— А с чего ж еще, Раска? Вдругоряд овдовеешь, так шептаться станут. Не ровен час порченой назовут. Не хочу печалить тебя, любая, не могу явь твою горькой делать.

— Ах ты! — уница озлилась, толкнула от себя Хельги. — Из-за тебя слезами умывалась! Думала, что Владке обещался!

— Раска, да погоди, — Тихий качнулся обнять.

— И слушать не стану! — ругалась. — До времени себя схоронил?! Слов таких не говори, думать об том не смей! Вдовой делать собрался! Да как язык твой повернулся такое сказать?!

Хельги слушал ее, любовался, а сам будто хмельной сделался: теперь знал наверно, что люб ей. С того и обрадовался, и улыбкой просиял.

— Гляньте на него, еще и скалится! — уница дышала тяжко, глядела горячо, но и тревожно.

— Не горюю, то правда. Ругай сильнее, тому рад. Раска, стало быть, дорог тебе, если так злишься.

Ждал ответа от нее, хоть злого, хоть иного какого, а дождался слез:

— Не пущу в навь, никому не отдам, — наново зарыдала и кинулась к нему на грудь. — Олег, ждать тебя стану. Глаз с дороги не спущу, пока не вернешься. Всякий день требы буду класть, лишь бы сберегли тебя боги. Всем поклонюсь, да хоть нежити, только бы защитили тебя.

— Раска, опять плачешь, — обнял, утешать взялся: гладил по шелковым волосам, целовал висок теплый.

— Как не плакать, коли ты за мост собрался? Олежка, не оставляй меня одну. Не хочу так.

— Пойдем завтра полуднем к волхву? Обряда попросим, он нас окрутит*. Если овдовеешь, так дом мой и земля тебе останутся. Коли суждено мне уйти до времени, так хоть со спокойным сердцем. Знать буду, что не обездолена ты.

— Не нужно мне ничего, — всхлипывала, цеплялась за его рубаху, как дитя за мамкин подол. — Пропади оно пропадом, добро твое. Ты только живой будь, Олежка.

Хельги и тряхнуло: знал, что Раска дорожит серебром, что домовита сверх меры, а тут от добра отпирается, о нем тревожится. С того и одурел малость, шутейничать принялся:

— Ладно, выкину серебро. Ты на обряд-то придешь, Раска? Одного меня волхв крутить не станет. С капища проводишь меня в путь. Согласна?

— Серебром швыряться принялся, — вздыхала. — Не пойду на обряд. Вернешься, тогда уж раздумаю, нужен ли мне такой межеумок. На рать собирается, а потешничает. Олег, погибнешь, я тебя прокляну! И в нави достану! Умолю Велеса, чтоб засадил тебя в болото какое, чтоб близ тебя одни лягухи квакали!

— Злая ты, Раска. Вот бы знать, за что полюбил тебя. Ругаешься, злобишься, грозишься, — говорил и целовал гладкие щеки, соленые от недавних слез. — От свади отпираешься, меня печалишь.

— Олежка, и ты раздумай. Жена из меня не так, чтоб справная. Сварливая. Строк я, на роду написано ругаться, — обняла, обвила теплыми руками Хельги.

— Да и я не так, чтоб хорош. Сама межеумком ругала. Пойди за меня, хорошо заживем, весело. Ты дурость мою терпеть станешь, а я сварливости твоей не замечу.

Склонил голову, поцеловал Раску жарко едва разум не обронил: откликалась горячо, льнула и крепко обнимала.

Опомнились обое, когда небо просветлело. И как тут времени не позабыть, когда нега укрыла, когда поцелуи обжигали, а ночь, теплая и душистая, дурманила?

— Раска, люб я тебе? — спросил, прижимаясь щекой к ее щеке.

— Люб, — выдохнула. — Сама не знала, сколь сильно. Олег, вернись ко мне. Не пытай горем, не будет мне покоя ни днём, ни ночью, покуда не увижу тебя вновь.