Чтение онлайн

Да, большинство растений, залитых по уши водой от Вовкиных щедрот, все-таки выжило – и даже выжил его, судя по всему, самый любимый цветок, стоящий на тумбе с телевизором. Чего никак нельзя было сказать о самой тумбе. Ее удручающий вид с размокшим, расслаивающимся левым углом не оставлял надежд на восстановление.

Может быть, Вовке виделся немой укор в облике несчастного растения, когда он усаживался перед телевизором с водочкой или пивком – и это заставляло его подскакивать и бежать за водой для засыхающего бедняги после каждой выпитой рюмки. Может быть, он думал, что воды, как и водки, много не бывает, и потому, выкинув из головы все наставления моей жены о питьевом режиме, заливал в цветок единым махом месячную норму. Не знаю, но это было бы полбеды. Это же Вовка! Если уж он за что берется – то доводит дело до конца.

И вот вам секрет мастерства: все, что заливалось им в горшок с цветком, тут же прямиком лилось на тумбу – горшок (из тех, что с аккуратной дырочкой в донышке) стоял без подставного блюдца.

И, конечно же, когда мне понадобилось переделать в сарайчике электропроводку, я знал, к кому обратиться. Разумеется, к Вовке. Который, как оказалось, успел когда-то отучиться на электрика и теперь гордился этим сверх всякой меры и уж точно больше, чем своими литературными талантами.

– Пока не сделаю – мне не наливать, – бодро заявил он, допивая бутылку пива. – Тут делов-то на полчаса. Ты только не мельтеши здесь – а я уж управлюсь, не заметишь как!

О, со своей задачей он справился успешно – электричество по новой проводке поступало куда надо. Правда, столько междометий и, скажем так, нечленораздельных высказываний я от Вовки доселе не слыхивал – может, потому, что мне не доводилось раньше наблюдать его за работой три часа кряду. А когда его вдруг совсем не стало слышно, и я решил проведать, не случилось ли чего, то застал Вовку в глубоком размышлении взирающим на творение рук своих.

И смотреть было на что.

Из темноты дверного проема теперь выглядывала голова Медузы Горгоны!

Ничем другим и не могло казаться невообразимое сплетение проводов, змеиным клубком повисшее здесь вместо обычной распределительной коробки.

Что он с ней делал, какие муки она перенесла, прежде чем обрести сей ужасающий вид – одному богу электриков известно. Кто точно мог бы рассказать, что тут происходило, – это Ричи, который от Вовки не отходил ни на шаг с того момента, когда тот взялся за провода. Но, видать, его эстетствующая натура не выдержала, и он удрал, как только увидел, к чему идет дело.

Я принял такой же глубокомысленный вид, что и у Вовки, и, окаменев на всякий случай (Медуза ж все-таки, Горгона – шутка ли), уставился на то, что при иных обстоятельствах вполне могло сойти и за электротехническую конструкцию – только какого-нибудь особого, секретного назначения.

Хотя, может, он и не видел ничего особенного в ней, а просто любовался результатом своей монтерской удали (между нами, воображение у Вовки было сродни медвежьему – лучше всего работало при виде закуски или от испуга). Отдавая должное тому, сколько времени и титанических усилий было на это положено, я с трудом удержался от комментариев и расхохотался только тогда, когда Вовка удалился в дом, потирая ладони в предвкушении награды.

Меня, кстати, Медуза вполне устроила. Ричи ведь не страдал избытком усердия в исполнении обязанностей сторожевой собаки, полагая, что ничего страшного не будет, если он отлучится на пару-тройку деньков, а тут нате вам – теперь дом навсегда под защитой этого случайного пугала…

В другой раз, решив порадовать нас своим фирменным салатом, он превращал кухню в арену гладиаторских боев: через несколько минут беготни между мойкой и столами и яростной рубки теркой и ножами все полы и стены были в остатках свеклы, моркови, капусты и лука. А на столе красовался таз – ни больше ни меньше! – полный этой овощной мешанины, обильно сдобренной растительным маслом, уксусом и перцем. И не в ожидании гостей и не на трехдневный запас – съеден был Вовкой тот тазик зараз.

И вот что я вам скажу: хотите – верьте, хотите – нет, но я не припомню ни одного случая, когда всерьез разозлился бы на него. Вообще! И совершенно не обижался, когда он вдруг пропадал на долгое время. Никаких надуманных обязательств и полное доверие друг другу – и наша дружба оставалась кристально чистым, уютным домом, где мы, хохоча, могли укрыться хотя б на время от неуемных требований мира.

Правда, я вполне допускаю, что у них с Ричи тоже был свой ментальный домик, где мое присутствие было совсем необязательно. Не раз бывало так, что Вовка, приехав к нам, в дом не заходил, и, только выглянув случайно во двор, я заставал его сидящим на садовом пластиковом стуле возле будки Ричи, – как выяснялось, уже давно.

Вовка был единственная душа, которой всегда было дело до того, как там Рычы (так он его называл). И когда мы созванивались или переписывались, он всегда интересовался, что поделывает и где нынче рыщет его четырехлапый брат.

А может, их сближала тяга к самоуничтожению? То, как они распоряжались своей жизнью, своим здоровьем, больше смахивало на опыты по выживаемости в экстремальных условиях: опасные количества водки у одного и опасные загулы у другого. И в этом они готовы были следовать до конца.

Со временем Вовка стал приезжать к нам все реже, и то лишь по случаю. Он обустроил свой быт, жил по своим правилам, где выпивка была ежедневным пунктом, и ему, как мне кажется, все чаще было просто лень приехать ко мне, не слишком к тому же подходящему собутыльнику.

Ну а когда у него возник серьезный конфликт с работодателем и он со скандалом и большим шумом ушел с той работы, наступила третья долгая пора забвения. И последняя…

Перед тем как исчезнуть из моей жизни снова, он приезжал еще пару раз. Всем его существом владели озлобленность и жажда мщения по отношению к тому человеку, который выдвинул против него тяжелые и, как он уверял, несправедливые обвинения. Речь шла о краже товара в магазине, управляемом Вовкой – его и заподозрили в причастности к ней. Вовкина гордость была уязвлена безмерно. Он был унижен и оскорблен…

Сочувствуя ему, я, тем не менее, всячески убеждал его забыть обиду, перестать жить в гневе. Но он не внимал моим словам – алкоголь был ему лучшим советчиком и другом, чем я.

И самое страшное было то, что нашего смеха почти не стало. Вскоре он и вовсе перестал со мной общаться, и я только мог предполагать, что он вернулся в Курск.

В последующие пять лет если и была какая-то переписка, то совсем уж редкая; едва начавшись, она обрывались невнятной фразой с его стороны – созданной, по всей видимости, под хорошо пьяную руку. Но!

Даже в этих его сумбурных записках нет-нет да и упоминался Ричи.

У которого, тем временем, слагалась своя история…

Он появился у нас на исходе зимы. Толстенький, жизнерадостный меховой мешочек, чей зад, управляемый вертящимся, как пропеллер, хвостиком, так и норовил забежать вперед головы. Влекомый любопытством в одну сторону, а своеволием собственных лап – в другую, он, сбившись с бега, стоял озадаченный, как тот буриданов осел, не в силах выбрать, куда же бежать дальше. А приняв решение, опять заворачивал не пойми куда.