Чтение онлайн

Бабушка. Дон Херонимо был трус. Я трусов не люблю, нет, не люблю… Чего уж хуже? Когда какой-то милисьяно пришел к нам обыскивать дом, я ему спокойно показала всех моих святых. «Неужели вы верите в эти выдумки о боге?» — сказал он. «Конечно, верю. А вы разве нет?» — ответила я. «Не верю и другим верить не разрешаю». — «Тогда меня скорее можно считать сторонницей республики, чем вас, потому, что меня не касается, о чем думают другие люди; я за свободу совести».

Он почесал в затылке и сказал, что я права. На другой день этот милисьяно принес мне в подарок четки, из реквизированных. А в тот же самый день — слышишь? — у верхних соседей выбросили из окна Святого Антония, а у них он один только и был, висел над кроватью…

Глория. Не хочу рассказывать, что я вынесла за эти месяцы. А хуже всего стало к концу. Ребенок родился, когда в город вошли националисты. Ангустиас отвела меня в больницу и оставила там… В ту ночь был жуткий обстрел, сиделки бросили меня одну. Да еще у меня началось заражение крови. Больше месяца держалась высокая температура. Я никого не узнавала. Не знаю, как только ребенок выжил. Война кончилась, а я все еще болела и по целым дням лежала в забытьи, даже повернуться или подумать о чем-нибудь не было у меня сил. И вот однажды утром открылась дверь и вошел Хуан. Я его не сразу узнала. Он мне показался очень высоким, и лицо у него было измученное. Он сел на кровать, обнял меня. Я положила голову ему на плечо и заплакала. Тогда он мне говорит: «Прости меня, прости меня», — так тихонечко говорит. Я стала гладить его по лицу, мне все не верилось, что это он. Так мы с ним долго сидели.

Бабушка. Хуан привез много вкусного, сгущенное молоко, кофе, сахар… Я обрадовалась за Глорию, подумала: «Приготовлю-ка я что-нибудь сладкое для Глории, такое, как делают у меня на родине». Но эта злая женщина, Антония, не пускает меня на кухню…

Глория. Мы долго-долго сидели обнявшись! Можно ли было подумать, что потом все так пойдет? Это было словно конец какого-нибудь романа. Словно конец всех горестей. Могла ли я вообразить себе, что худшее еще впереди?

Роман вышел из тюрьмы — будто другой мертвец воскрес. Чернил он меня перед Хуаном как только мог. Ни за что не хотел, чтобы Хуан на мне женился. Хотел, чтобы Хуан нас вытолкал, меня и ребенка… Я должна была защищаться и сказала правду. Роман с тех нор видеть меня не может.

Бабушка. Секреты, девочка, надо хранить. Нельзя их выдавать, даже если хочешь поссорить мужчин. Помню, я была совсем молоденькой, и вот, один раз… Как-то августовским вечером… вечер был такой синий, я хорошо помню, и очень жаркий… я увидела, как…

Глория. Но я навсегда запомнила эту минуту — как мы с Хуаном сидели обнявшись и как у него билось сердце, а грудь была такая костлявая, худая… Я вспомнила, как дон Херонимо и Ангустиас говорили, что у Хуана есть красивая и богатая невеста и что он на ней женится. Я ему про это сказала, а он мотнул головой, хотел сказать, что нет, мол, не женится. И все целовал мои волосы.

Ужасно, что нам снова пришлось вернуться сюда, мы ведь, остались без гроша. Если бы не это, мы были бы очень счастливой парой, и Хуан не сходил бы с ума, как сейчас… Та минута была словно конец какого-нибудь фильма.

Бабушка. Ребенок — мой крестник… Андрея! Ты спишь?

Глория. Ты спишь, Андрея?

Я не спала. И думаю, что точно передаю всю эту историю, хотя у меня поднялась температура и я плохо соображала. Меня трясла лихорадка. Ангустиас уложила меня. Постель была влажной, мебель в сумерках казалась еще печальнее и безобразней. Я жмурилась, глаза мне застлала красная мгла. Потом я увидела Глорию в больнице, она была очень белая и опиралась о плечо Хуана; он был мягкий, нежный, совсем не такой, как сейчас, и серые тени не лежали у него на щеках.

Несколько дней я горела в жару. Вспоминаю, что как-то раз навестить меня зашла Антония, от ее черной юбки словно пахло трауром, и мне, в жару, вдруг почудилось, будто Антония точит длинный нож. Видела я и бабушку, молодую, всю в голубом, августовским вечером у моря. Но чаще всего я видела Глорию, она плакала, положив голову на плечо Хуана. Я видела большие руки Хуана, они гладили ее волосы. Глаза Хуана — теперь, наяву, всегда беспокойно бегающие — светились незнакомой мне теплотой.

В последний вечер моей болезни проведать меня пришел Роман. На плече он принес попугая; за ним ворвался пес, с явным намерением лизнуть меня в лицо.

— Поиграл бы немного на рояле! Мне сказали, что ты очень хорошо играешь.

— Играю, но только для себя.

— И ты никогда не писал музыки для рояля?

— Писал. Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Мне кажется, Роман, что тебе следовало посвятить себя музыке. Сыграй мне что-нибудь свое.

— Не знаю, почему это, но теперь, когда ты больна, ты говоришь как-то двусмысленно.

Он слегка коснулся клавишей и сказал:

— Инструмент сильно расстроен, но я все же сыграю тебе песнь Шочипильи… Помнишь, у меня наверху есть маленький глиняный божок?.. Конечно, его не индейцы сделали. Я сам его слепил. Он изображает Шочипильи, бога игр и цветов у ацтеков. В пору своего могущества этот бог принимал в жертву человеческие сердца…

Прошли столетия, и вот в порыве восторга перед Шочипильи я сочинил для него небольшую музыкальную пьесу. Как видишь, теперь бедняга Шочипильи не в почете…

Он сел за рояль и заиграл, против обыкновения, что-то веселое. Казалось, наступила весна, и все возрождается к жизни. Хриплые, резкие ноты врывались и затопляли все вокруг хмельным ароматом.

— Ты великий музыкант, Роман, — сказала я.

Я и на самом деле так думала.

— Да нет, ты просто ничего не смыслишь в музыке, потому и ставишь меня так высоко. Но мне лестно это слышать… Считай, что эта песня — жертвоприношение тебе. Шочипильи всегда приносит мне несчастье.

Ночью я видела очень отчетливый сон, в котором навязчиво повторялась все та же сцена: Глория плакала на плече у Хуана. Но потом Хуан понемногу странно изменился, стал огромным и мрачным, у него теперь была загадочная физиономия бога Шочипильи. Бледное лицо Глории порозовело и оживилось. Шочипильи тоже улыбался. И вдруг я узнала эту улыбку, белозубую и чуть диковатую улыбку Романа. Глорию обнимал Роман. Они смеялись. И они были не в больнице, а на лугу. На лугу цвели лиловые ирисы, и ветер трепал рыжие волосы Глории.

Когда я проснулась, температура у меня упала: я была смущена, как будто и в самом деле открыла какую-то мрачную тайну.

Не знаю, откуда взялась эта лихорадка, налетевшая на меня, как осенний вихрь, который, переворошив все уголки моего сознания, разогнал сгрудившиеся там черные тучи. Как бы там ни было, но, прежде чем догадались позвать врача, лихорадка кончилась, а после нее у меня появилось непривычное и еще очень робкое ощущение здоровья и силы. В первый же день, когда я смогла подняться, мне показалось, будто, откинув одеяло, я сбросила с себя и гнетущую тяжесть, медленно душившую меня с самого моего приезда в этот дом.