Чтение онлайн

Ангустиас изучила мои туфли, возраст которых выдавала их кожа, морщинистая, словно на очень подвижном лице, и, указав на дырявые подметки, изрекла, что я схватила простуду, потому что туфли текли и я ходила с мокрыми ногами.

— И вообще, дитя мое, тому, кто беден и вынужден жить у родственников, следует бережнее обращаться с одеждой и обувью. Ходи поменьше, ступай осторожнее… Нечего на меня так смотреть. Предупреждаю тебя: мне отлично известно, что ты делаешь, пока я в конторе. Я знаю, что ты убегаешь из дому и возвращаешься к моему приходу, чтобы я не смогла уличить тебя. Можно узнать, куда ты ходишь?

— Да никуда особенно. Просто брожу по улицам. Мне нравится разглядывать улицы. Нравится разглядывать город…

— Но ведь тебе, дитя мое, нравится ходить по городу одной, будто ты какая-то бродяжка. Любой мужчина может к тебе пристать. Не прислуга же ты? Мне в твоем возрасте одной и за дверь не разрешали выйти. Я тебя предупреждаю… Конечно, в университет и из университета ты должна ходите но бродить по улицам как бездомная собака… Вот останешься одна на свете, тогда и делай, что хочешь. А сейчас у тебя есть семья, очаг и имя. Я так и знала, что твоя двоюродная сестра, эта провинциалка, не привьет тебе хороших привычек. Отец твой был странным человеком… Я не хочу обидеть твою сестру, она женщина вполне порядочная, но ей не хватает воспитания. И все же, полагаю, ты не стала бы шататься одна по деревне?

— Нет, не стала бы.

— Так здесь это и вовсе невозможно. Ты слышишь меня?

Я не возражала. Что я могла ей ответить?

Она уже было ушла, но внезапно в ужасе вернулась.

— Надеюсь, ты не спускалась по Рамблас в порт?

— А почему бы мне не спуститься?

— Да потому, дитя мое, что в городе существуют улицы, на которых девушке достаточно появиться лишь раз, и ее репутация погибла. Я имею в виду Китайский квартал. Ты не знаешь, где начинается…

— Отчего же не знаю? Прекрасно знаю. В Китайский квартал я не заходила. А что там такое?

Ангустиас с яростью посмотрела на меня:

— Падшие женщины, жулики и дьявольский блеск — вот что там такое.

В тот же миг Китайский квартал представился мне ослепительно прекрасным.

Минута решительной схватки с тетей Ангустиас надвигалась с неизбежностью урагана. С первого же нашего разговора мне стало ясно, что друг друга, мы не поймем никогда. Потом в теткиных руках оказался крупный козырь — изумление и горечь, испытанные мной от первых впечатлений. «Но этому пришел конец», — думала я, взбудораженная нашим разговором. Я уже видела себя вступающей в новую жизнь, в которой свободно располагала своим временем, и с ехидством улыбалась Ангустиас.

Когда после болезни я пошла в университет, я почувствовала, как распирают меня скопившиеся впечатления. Впервые в жизни я стала общительной, старалась завязать дружеские отношения. Я легко сошлась с компанией студентов, моих соучеников по группе. Сказать откровенно, меня влек к ним неясный порыв, который теперь я могу определить как инстинкт самосохранения: только к ним, людям моего поколения, моих вкусов, я могла прислониться, только они могли укрыть меня от призрачного мира взрослых. В то время я, наверно, действительно нуждалась в такой поддержке.

Я быстро сообразила, что с мальчиками невозможен загадочный и уклончивый тон задушевных бесед, которые так любят девочки, невозможно это пленительное чувство постижения чужой души, не может быть нежной близости, которая складывается годами… Подружившись с университетской ватагой, я очутилась в водовороте споров и дискуссии по коренным вопросам жизни, которые раньше мне и в голову не приходили; я чувствовала себя обескураженной и в то же время была довольна.

Как-то раз Понс, самый младший из нашей компании, сказал мне:

— И как только ты раньше жила, как могла ни с кем не разговаривать? Знаешь, ты казалась нам такой чудной. Эна очень забавно тебя высмеивала. Она говорила, что ты вся какая-то нескладная. Что с тобой происходило?

Я пожала плечами, слегка уязвленная, ведь из всех моих новых знакомых мне особенно нравилась Эна.

Еще в то время, когда я и не помышляла о дружбе с нею, я чувствовала к этой девушке симпатию и была уверена во взаимности. Она несколько раз вежливо, под каким-нибудь предлогом, заговаривала со мной. В первый день наших занятий она спросила, не прихожусь ли я родственницей знаменитому скрипачу. Помню, что ее вопрос показался мне нелепым и очень насмешил меня.

Не мне одной нравилась Эна. Она была центром, как бы магнитом наших разговоров, и часто сама задавала тон этим разговорам. Ее ум и острый язык были всем известны.

Я знала, что уж если она избрала меня когда-то мишенью для своих шуток, так надо мною действительно потешался весь курс.

С некоторой досадой посмотрела я издали на Эну. У нее было прелестное, нежное лицо, на котором жутко блестели глаза. Контраст между ее мягкими движениями, юношеской легкостью тела и светлых волос и той иронией, что сверкала во взгляде больших зеленоватых глаз, был необычен и привлекателен.

Я все еще разговаривала с Понсом, когда Эна помахала мне рукой. Потом она стала пробираться ко мне сквозь шумную толпу молодежи, ожидающей на факультетском дворе начала занятий. Она подошла ко мне, щеки у нее горели и настроение, казалось, было отличным.

— Оставь нас одних, Понс. Хорошо?

И, глядя на его удаляющуюся по-мальчишески тонкую фигуру, добавила:

— С Понсом надо обращаться осторожно. Он из тех, кто тотчас же обижается. Он и сейчас считает, что, попросив оставить нас вдвоем, мы его обидели. Но мне нужно с тобой поговорить.

Я думала о том, что всего несколько минут назад тоже чувствовала себя уязвленной ее насмешками, о которых прежде и не догадывалась. Но сейчас меня совсем покорило ее искреннее расположение ко мне.

Мне нравилось прогуливаться с нею по каменным галереям университета и слушать ее болтовню, думая о том, что как-нибудь я расскажу ей о мрачной жизни моего дома, которая вдруг озарялась для меня романтикой. Мне казалось, что Эне это было бы интересно и что она лучше меня поняла бы сложности моей жизни. До сих пор я, однако, не была с нею откровенна, хотя подружилась именно благодаря охватившему меня желанию выговориться. Но разговаривать и выдумывать мне всегда было трудно, и я предпочитала слушать ее болтовню: при этом у меня рождалось такое чувство, будто я чего-то ожидаю, и это меня обескураживало и в то же время казалось мне занятным. Поэтому, когда Понс оставил нас в тот день одних, я и представить себе не могла, что сладкой горечи напряженного равновесия между моими колебаниями и моим страстным стремлением к откровенности вот-вот наступит конец.

— Я сегодня выяснила, что скрипач, о котором я тебе говорила, — давно, помнишь? — не только носит твою вторую фамилию, такую редкую, но и живет, как и ты, на улице Арибау. Его зовут Роман. Он в самом деле тебе не родственник?

— Да это же мой дядя! Мне и в голову не приходило, что он настоящий музыкант. Я была уверена, что только дома и знают про его игру на скрипке.

— Но ты же видишь, что и я о нем слышала.

Я уже слегка нервничала при мысли, что Эна как-то связана с улицей Арибау. В то же время мне казалось, что меня обманули, обошли.