Чтение онлайн

И когда речь была о моем временном отказе Марку — боже, как много кокетства, флирта и тенях призывной сексуальности в глазах. Понятно, почему его тогда так заклинило, что справился с поиском раньше, чем за полчаса.

И следующее, там, где я читала по губам. Кадр под углом, ведь камера была на борту, мое изображение в полупрофиле и вот здесь воплощение секса. Улыбка запредельно искушающая, взгляд яркий. Огненный. Обжигающий. Мое откровенное желание его выражено на максимум, завораживает и побуждает ответное.

Я поняла это, когда он забрал камеру и аккуратно отложил подальше от ванной, из которой и так начала выплескиваться вода, когда я подалась вперед, к усмехнувшимся губам. Прильнула к его груди, в прохладе воды ощущая только жар. А он, отложив мою камеру максимально далеко, целовал максимально глубоко, сжимая под водой ягодицы, прижимая низом живота к эрекции, и немного подталкивая вверх. Да, сказанное им было не только для кадра, он действительно хотел. Сейчас и здесь.

— Здесь стены тонкие, — с наслаждением целуя его открытую шею, оглаживая плечи, возразила я

— Дверь заперта. — Выдохнул на ухо, запуская ладонь за мокрую ткань, на ягодицы.

— Я не могу молча заниматься с тобой сексом, — так же на ухо. Искренне. С мучением и наслаждением, — а Петр Федорович топором дверь вынесет, если мы начнем осквернять его королевство.

— Меня вообще довольно сложно в чем-то убедить, но ты права, не будем подвергать чужую жизнь опасности из-за его неразумного поведения. — Печально отстраняя руки от меня, вздохнул Марк.

Пока он выносил воду, я, собрав свои вещи и убрав за нами, пошла рапортовать недосутенеру, что мы завершили и вынуждены откланяться. Увидев мокрую меня, которая вроде до максимума выжала свои и Марка вещи, но все равно вид у нас остался крайне красноречив, недосутенер помчался осматривать свои владения почти в панике, но придраться было ни к чему и он отпустил нас с миром.

Ехать в Авентадоре на шуршащих пакетах, предотвращающих впитывание влаги в спортивные ковши было откровенно смешно, фактически до слез, потому что в остроумии Марку не откажешь.

— Я снова останусь на ночь, — сказал Марк, сворачивая на проспект Ветеранов и ведя машину к моему дому.

— Нет, ты что! — отрезала я, возмущенно глядя на него. — Я вчера просто не в себе была, потому и сказала, что можно у меня ночевать. Сегодня я уже в себе, потому я тебя трахну и выгоню. Останется он, ишь чего удумал.

— Я сяду под дверью и буду рыдать на весь подъезд, пока не пустишь. Ну или пока вещи не высохнут. — Изобразив огорчение, пообещал он.

Ну да, ага, рыдать на весь подъезд. Это он просто с Егором не знаком, грозой нашего подъезда и бессменного и бессмертного стража тишины и покоя лестничных пролетов.

— Ладно, оставайся, — махнула рукой я.

— И завтра.

— Это уже наглость! Мне нравится, продолжай.

Так и вышло. Марк днем пропадал по делам, находил меня вечером, опошливал нашу совместную культурно-просветительную программу (все-же секс в парке, лаунж-кинотеатре, петтинг в машине со слабо тонированными окнами перед походом на Дворцовую площадь это называется опошлить, а секс в туалетах модных забегаловок стал почти традицией, я даже мысленно вела список покоренных/опошленных точек), ночевал только у меня и его не смущало, что это квартира-студия на тридцать с небольшим квадратов, когда у него пустует хата в Риверсайде. Я все ожидала, когда зайдет разговор, что уснем у него, но этого не происходило. У меня дома появились его вещи, потому что он не хотел с утра вставать ни свет ни заря, чтобы доехать до дома и переодеться. Немного его вещей, но были. Разговор о том, чтобы поехать к нему не заходил совсем, видимо, он помнил резкость моей реакции и придерживался правила не омрачать наше сумасбродство поползновением в личное пространство, я же не спрашивала у него, почему он вторые выходные подряд гоняет в Мск. И вообще ни о чем не спрашивала, понятливо кивнув на его предупреждение, что субботу и воскресенье он будет проводить там постоянно до конца лета. Кивнула, еще до его добавленного в конце «по работе».

В один из вечеров, когда я, увлекшись редактированием фотографий под мерный барабанный стук дождя в окно, на подоконнике которого зависала я с чашкой кофе и ноутом, мне притащили очередной подарок.

— Еле приткнулся, но аж в соседнем дворе, теперь и в нем наступило время фотосессий с жигулем. — Переступил порог, держа в руках скомканную белую ветровку и мимоходом приветственно чмокнув в лоб меня, закрывающую за ним дверь. — Этот пацан там у подъезда плакал.

И я только тут заметила в комке его ветровки еще один комок. Маленький и грязный, с напуганными золотистыми глазищами.

Прыснула и, забрав ветровку с котенком, направилась в ванную, а Марк за мной, чтобы через несколько минут возмутиться:

— Нельзя драться, я тебе говорю, — поморщился, когда котенок, отмываемый нами в раковине, оцарапал его в очередной раз, — ты посмотри на него, никакого воспитания.

— С глазами что-то… — осторожно умывая мордочку, нахмурилась я.

— Съезжу в ветаптеку. Да и лоток нужен.

— И что-нибудь от запаха. Мне кажется, первое время у него будут фейлы с туалетом. — Вздохнула, выключая воду, когда громко протестующий против идей Мойдодыра котенок был лишен боевой активности и надежно зафиксирован в раковине пострадавшим Марком, поинтересовавшимся у меня:

— Как назовем?

— Марин, — усмехнулась я, протягивая полотенце Марку.

— Красивое имя, — одобрительно кивнул Марк, с самым серьезным лицом вытирая пищащего тезку.

Тем же вечером, когда мой новый сожитель был накормлен, полечен, высушен и пущен осматривать в перспективе подконтрольную территорию, мы с Марком крайне увлеклись любимым делом, но я была на страже, и потому:

— Марин, нет! — воскликнула я, выпустив изо рта член Марка, тотчас отдернувшего руку от моей головы. Резво поднявшись с колен и подхватив котенка, уже напрудившего посреди комнаты торопливо поместила его в лоток. И, оглянувшись, рассмеялась.

— Где взять тряпку? — с грустью глядя на лужу спросил Марк, тоскливо оглаживая резко ослабевшую эрекцию.

Но после вынужденной ролевой игры в клининг-службу, продолжить непотребства не получилось. Я отправилась созидать нам ужин, потому что Марка атаковали звонками по телефону и он, разговаривая почти бесперебойно, периодически на корейском, достаточно хорошем английском и иногда ругаясь на русском, то собирался куда-то ехать (когда ругался на русском), то передумывал, когда ему звонил Тёма и он быстро успокаивался, иногда переходя на корейский при разговоре с ним.

Отожрав мои харчей, почти не отлипая от телефона, заметно подобрел и после, развалившись животом на кровати и спустив руку с края, игрался с уже освоившимся тезкой, пристально наблюдая в телефоне какие-то летсплеи. Он часто на них зависал по вечерам, притом я не видела, чтобы играл сам, но когда я была занята обработкой фото и видео, и не хотела никуда ехать потому что после дня съемок я устала, и Марку тоже надо было себя занять, то он залипал в летсплеи и стримы.

Сидя рядом по-турецки, кончиками пальцев левой руки оглаживая его обнаженную спину и глядя в экран планшета, выбирала фильтры к сделанным сегодня фотографиям, но остановилась и перевела взгляд на правую лопатку Марка, тактильно выявив на ровной и гладкой коже возмутительный и совершенно не идущий господину Гросу прыщик. Стремясь устранить некрасивый дефект с красивого Марка, отложила планшет и, предупредив пациента о ходе и цели предстоящей операции, наклонилась к его спине. Но он оказался против.

— Марк, ну стой! — потребовала я, обегая стол вслед за ним.

— Нет, это больно! — но он бегал быстрее.

— Тогда как ты себе рукав накатал?!

— Как видишь, мастер меня догнал! — хохотнул он и, подхватив заинтересованно наблюдающего за конскими забегами тезку, ринулся к входной двери с громким: «тут любят причинять боль, спасаемся, братан!» выскочил в коридор босой и в одних спортивных карго.

— Марк, нет! — задохнувшись, я застыла на пороге и корча страшные рожи, прижимала к губам сразу оба указательных пальца, всем своим отчаянным видом призывая к тишине этого безумца, громко смеющегося на перилах внизу лестницы. — Не шуми так, пожалуйста! — парадоксально шепотом заорала я. — Заходите обратно, оба!