Чтение онлайн

– Ну, чего добились в негренской овчарне?
– спросил дед Митря. И сам ответил: - Ничего не добились.

– Верно, - подтвердил Косороабэ, тот, что был поразговорчивей. Ничего не добились.

– Говорил же я!

– А что ты мог говорить? Тебя ж там не было, - произнес, лениво двигая толстыми губами, большеротый Косороабэ.
– Дед Никита закричал на нас - почто, мол, опять ведем к нему ратников. Только сегодня утром нагрянули к ним служилые из воеводства да турки, нанесли великий урон. И кричали они, чтобы дед Никита немедля сказал, не проехали ли мимо люди, которых они выслеживают - либо воины, либо купцы. А что им скажет старший чабан? Ничего. Осердились тогда воеводские служители, велели одуматься. Пока, дескать, оставляют его с миром, а в скорости нагрянут они сюда из Ваду-Рашкулуй со многими саблями, и тогда горе пастухам, да и скоту, да и селу, коли не найдут тех проезжих, коих ищут. И забрали они у старшего чабана весь сыр из плетенки, а нам уж нечего было взять для ваших милостей.

– Запутываются дела, - сказал дед Митря.

– Не бойся, распутаем, - заверил атаман Агапие, глядя на него горящими глазами.

– Не знаю, что скажет государь.

– Государь скажет "добро", - отвечал неугомонный Агапие.
– Поведем его пока к Черным Срубам.

В том месте, которого так стыдился атаман Агапие, под невысоким холмом, поросшим молодым лесом, били из земли семь родников. Семь черных срубов из обгорелых дубовых бревен, с желобком в сторону ската, поднимались на два локтя над родниками; вода на дне бурлила, пошевеливая мелкий песок, и вываливалась в ручеек среди цветов душицы и мяты. Все семь колодцев стояли в ряд, и солнечные зайчики сверкали в холодной их воде.

Несколько в стороне зеленела лужайка, расстилавшаяся позади ряда старых елей, когда-то привезенных с гор и посаженных над родниками на помин души семерых сыновей Негри, старейшины рода.

Там, не мешкая, сошел с коня на мягкую траву Никоарэ, за ним спешились и остальные. Распустили подпруги и дали коням немного остыть перед водопоем. Люди устроили господину своему постель из целого вороха веток, покрыв их черепками, потом и сами расположились в тени у колодцев.

Один только Агапие Лэкустэ не расседлал лошадь. Он ласково потянул ее за уши, погладил по глазам и постоял в задумчивости, держа лошадь под уздцы.

Потом подошел к спутникам, поклонился Никоарэ и сказал деду Митре:

– Поеду я, дед, в Негрены за капитаном Козмуцэ. Приведу его нынче же вечером, раз он нужен его светлости.

– Езжай, племянник Агапие, - мягко отвечал дед.

Агапие тут же вскочил на коня и отъехал.

Дед Митря оборотился к Никоарэ и покачал головой.

– До села два часа пути. Государь, - добавил он после короткого раздумья, - не гневись на молодца нашего за неразумные, путаные его речи. Нападет на него такой черный день, он и делает все в горячке, словно выпил.

– О чем ты, дед Митря?
– удивился Подкова.

– Да я про Агапие. Прости его, государь. Человек он верный и достойный, лучше и не сыщешь на всем свете. Только находит на него иногда... Прямо будто русалки его заворожили. Все говорит о своей Серне, о жене своей, с которой жил пять лет; а ведь ее теперь, по Божьей воле либо по человеческой злобе, нет больше среди нас. Да, может, и в живых ее уж нет. Когда нападает на Агапие помрачение ума, ему чудится, будто любимая его жена рядом и беседует с ним. А случается это с ним, если он растревожится сильно. Уж третий раз находит на него. А потом все как рукой снимает. Утихнет, бедняга, и застынет в печали.

Был он в войске Иона Водэ в Жилиште. И после победы дали ему дозволенье съездить домой на две недели. Они с Серной крепко любили друг друга, будто вчера только повенчались.

А в те самые дни, когда бились в Жилиште, случилось так, государь, что Серна не воротилась домой. Может, буря сбросила ее в овраг, может захватил ее польский мазурский отряд либо татарский загон [грабительский татарский отряд] из Буджака. Ведь когда стоял государь с войском в Жилиште, около Фокшан, терзали нас и бури, и польские да татарские отряды.

Пропала Серна. Искали мы ее - не нашли и ничего о ней более не слыхали.

И вот приезжает Агапие. Видит - мы все оторопели, а когда рассказали ему, как и что случилось, - раз только вскрикнул он и повалился наземь. И потом пролежал почитай что два месяца в жару без памяти. Пришел он в себя, а внутри-то все у него болит, будто отведал яду.

А потом, когда сгиб Ион Водэ и узнали люди, что разорвали его верблюды, помутилось у парня в голове. Стал он рассказывать о советах Серны, за все хвалит ее и радуется. Находит на него такая придурь. Не понимаю только, с чего бы ему нынче захворать? Пройдет. Больше суток не длится у него эта немочь.

Исходило сердце жалостью у тех, кто слушал рассказ деда Митри. Никоарэ молчал, пристально вглядываясь в серебристое кипение родников в черных колодцах. И казалось ему, будто чувствует он под своей рукой бешеный стук атаманова сердца.

В это мгновенье он желал одного: увидеть Агапие, попросить у него прощения за укоры и поддержать его добрым словом...

18. МОЛДАВСКИЕ РЭЗЕШИ

В десятом часу вечера у Черных Срубов неожиданно появился капитан Козмуцэ с двумя негренскими рэзешами. В сумерках смутно видны были леса и поля, оставшиеся позади; по высоким облакам, застывшим в небе, разливался еле уловимый розоватый отсвет заката, а далеко на востоке чернели мрачные тучи, предвещавшие бурю. Но на лужайке у колодцев все было спокойно.

Рэзешский капитан еще издалека подал знак, что едут к государю друзья. Однако товарищи Подковы поднялись, как было заведено, сжимая рукояти сабель; кони стояли оседланные.

Люди, известившие о своем приходе, остановились, не доезжая до лужайки, и ждали ответа.

– Пусть спешиваются да идут сюда, - приказал Никоарэ.

Верхние караульные, дьяк и Лиса, привели к срубам, а затем и на лужайку негренского капитана, знаменитого наездника.

То был человек невысокого роста, еще стройный и ловкий, хотя ему и перевалило за пятьдесят. У него были смелые глаза, густые сросшиеся брови, короткая черная борода. Коня он оставил около срубов у своих товарищей. Подошел к лужайке, где дожидался Подкова. Остановился.

– Я знаю его, - подтвердил дед Митря.
– Он наш человек.

Подкова кивнул головой.

– Подойди ближе, братец Козмуцэ, - позвал лэкустенский рэзеш.

Ловкий чернявый всадник торопливо сделал еще несколько шагов и, сняв шапку, поклонился. Схватив правую руку, которую, стоя, протягивал ему Никоарэ, он склонил над ней голову.

– Понял я, светлый государь, - заговорил он мягко и ласково, - что надо мне поторопиться. Но наш друг Агапие не мог со мной приехать. Заволоклись у него глаза, пока рассказывал он о повелении твоей светлости, - так в седле и заснул от усталости.

– Стало быть, кончился его черный день, - пробормотал дед Митря, пристально глядя на Козмуцэ.
– Завтра утром проснется с ясными глазами.

– Да, - тихо проговорил негренский рэзеш.
– Пожелал я мира бедной душе его и вскочил на коня. Преславный государь, - добавил Козмуцэ, быстро повернувшись к Никоарэ, - прикажи двинуться в путь. Дожидается тебя у нас в Негренах ужин, кров и постель; найдутся у нас также чернила и перо, потребные для той грамоты, которую я отвезу в Могилев.

– Ну скажи, пожалуйста! Знавал я этого всадника еще в дни княжения Петру Рареша, - пробормотал дед Петря.
– А он уж меня не узнает, видно, стар я стал.